Производство праздности

В последнее десятилетие среди москвичей всё большую популярность завоевывает концепция загородного образа жизни. Некоторые осторожно выбирают промежуточный вариант – квартиру в небольшом зеленом городке (на мой взгляд, природные, но культурные Обнинск или Дубна – идеальный вариант).


Андрей Демин

Другие цельные натуры не полумерах не останавливаются, предпочитая – лучше в глушь, – и выбирают дачу или усадьбу. Такой формат всегда считался аристократическим, но сейчас жить особняком – уже не столько тоска идеалистов по утраченному раю, сколько рациональный проект прагматиков.

Большой город выдавливает из себя особенно чувствительных и тех, кто не только хочет, но и может позволить себе еще и жить, а не только работать. Москва становится похожа на огромное производство – гигантский завод (например, металлургический комбинат – люди бьются за металл), где основная функция – работа (точнее – зарабатывание), а остальные – вспомогательные. Кафе, кинозалы, скверы – рекреация – типа комнаты отдыха персонала. Торговые комплексы – распределитель продукции смежников. Вроде живешь, живешь, а тут бац – вторая смена.

В какой-то момент эта добровольная привязанность к «станку» начинает тяготить, производственная суета вокруг – раздражать, начальственные понукания – подавлять. Накапливается усталость, особенно заметная на границе перехода от отдыха к работе (и, кстати, обратно – достаточно постоять в пятницу в подмосковной пробке). Воскресным вечером всё труднее оторваться от дачного дивана.

В общем, сначала семья остается жить за городом на всё лето, потом безвыездно, а там к ним присоединяется и сам отец семейства, либо жертвуя карьерой, либо, наоборот, предварительно усилив свои позиции в бизнесе (что тоже не проходит бесследно). Но, что делать… смена приоритетов – «жить, а не выживать» – заставляет пересмотреть распространенную модель «делу время, потехе – час» в обратной пропорции: «делу – пару часов, потехе – всё остальное».

Увы, вынужден вас расстроить: дачный миф об утраченном рае – хоть и прекрасный, но миф, а рай на то и утраченный, чтобы быть недостижимым.

Именно в самонадеянном нарушении пропорции «труд-досуг» кроется ошибка всех тех, кто пытается «купить билет» в дачный рай. Вопреки сложившемуся заблуждению, что, мол, деревенская пастораль как базовая ценность здорового и нравственного образа жизни противопоставлена болезнетворным миазмам и душевным порокам мегаполиса, оказывается, что никакой оппозиции нет. Идеологически город и дача – не соперники, наоборот – метафизические близнецы-братья.

Русский феномен «дача» (на иностранные не переводится, как и «спутник», и «бабушка», и «блины») формировался во второй половине ХIХ века (начиная с 1861 года – отмены крепостного права), когда прежний деревенско-помещичий уклад русской жизни сдвинулся, накренился – началась активная капитализация России и, следовательно, урбанизация ее столиц. Кстати, «усадьба» (правопреемницей которой является дача) и «город» имеют общий смысловой корень – «осадить», «огородить». Москве, например, долгое время дача была не нужна, поскольку здесь процветал городской особняк с садом, хозяйственными службами, конюшнями и прочими деревенскими бытовыми приметами. В Замоскворечье до сих пор сохранилась эта усадебная парцелляция – недаром к Москве прилипло прозвище «большая деревня». И только с появлением многоэтажных доходных домов расцвело вокруг нее летнее временное жилье – дача в современном понимании этого слова. В Питере же, который сразу строился как город, дача появилась почти на сто лет раньше. В отличие от Москвы, петербургские дачные окраины до сих пор поражают своим архитектурным великолепием. (В этом отчасти виновато активное строительство столицы в ХХ веке – Москва «съела» свои дачные пригороды, превратив их в промзоны и микрорайоны).

Но в отличие от дачи, основная функция помещичьей усадьбы была не вакационная (каникулярная, рекреационная), а наоборот – производственная. Здесь находилась доходная база, угодья – поля и луга, леса и озера, в то время как в городе горожанин зимовал, проедая закрома.

Роковой переворот в сознании россиянина произошел после того, как над постепенно исчезающей сельскохозяйственной судьбой русской усадьбы вдруг стал доминировать дамоклов меч праздности. Вот что пишет Е.А. Собанеева («Воспоминания о былом. История жизни благородной женщины») об имении своего отца:

«Был у нас почтенный старичок сосед, Прохор Алексеевич Крюков, современник прадеда, знавший отца моего с пеленок, любивший его, кажется, больше своих родных чад и читавший ему всегда мораль. Он был недоволен, что батюшка обсадил усадьбу липовыми аллеями, и называл эти липы смородиной.

— А спрашивается, – говорил он батюшке, – что дает тебе эта смородина? При дедушке твоём, два аршина отступя от дому, — сейчас и поле. Сидит, бывало, перед окошечком да копны считает в уборку; у него, шалишь, ничего не стянут, ни же единого снопика. Усердный был к своему добру, потому и нажил. …

…липы-то и в роще растут, продавать их не будешь, а хлеба в закромах у тебя не прибыло, Хозяин ты, нечего говорить».


Интересное замечание, да? Как в воду смотрел Прохор Алексеевич. Вот так, сначала липы вокруг усадебного дома, а потом и пейзажные парки, парадизы разные (на которых, кстати, разорялось множество дворянских семей), минуя горьковский лес и чеховский вишневый сад, привели к современной даче в лесу.

Помню, какое недоумение в начале девяностых вызывало у местных деревенских жителей затеянное мной строительство дома в лесу – тень, комары, ничего толкового (читай: полезного) не вырастет, какое уж тут сельское хозяйство, в березах да елях. Я снисходительно помалкивал, оправдывая себя тем, что, мол, нелюбовь к лесу у деревенских «в крови» (этимология слова «деревня» восходит не к слову «дерево», как может показаться, а наоборот – драть, освобождать от леса). Лесные деревья на участке, думал я, это декларация городского менталитета. Хозяин лесной дачи как бы сообщает окружающим, что никакими огородными посадками он заниматься не собирается и дача ему нужна только для отдыха, поскольку работает он в городе, преимущественно головой, а не руками.

И вот двадцать лет спустя я сижу на веранде с витражными ромбами, через которые падает на мой рабочий стол разнобой плотных теней елей и резного света, образованного свежей листвой берез, и «работаю головой» – думаю… Думаю, что хана нам скоро придет от этой беспечной дачной жизни. Уверен, что та же беззаботность, а точнее – социальные двойные стандарты, лицемерное общественное «пиршество во время чумы» привели Россию к кризису 100 лет назад. Надо ли повторяться о бурном расцвете дачного строительства накануне Первой мировой войны? Все эти долгие пустословные разговоры под абажуром и дачные воскресные антрепризы так похожи на современные хипстерские радости – театральные премьеры с обсуждением путинского режима в антрактах (вдумайтесь, в Москве более ста бюджетных театров, количество не подъемное ни для одной столицы мира, и все они так или иначе поругивают власть, как и положено русской творческой интеллигенции).

Производство праздности – вот современный общественный тренд, в который вписывается и карнавальный город, и тем более его театральное производное – дача. Словосочетание «общественно полезный труд» – звучит скорее как тяжкий приговор, нежели благородная стезя молодого человека. Очевидно, что так или иначе все мы работаем постольку поскольку, и цель наших усилий – поскорее наконец-то развлечься. Вот и я сижу как дурак, длю этот бессмысленный текст, вместо того чтобы пойти заняться уже настоящим делом. В смысле – поваляться с книжкой на диване…

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.