Обратная перспектива

Город – это первенство перспективы. Неважно, укромные ли скверы упираются в приватные памятники, или линейные проспекты венчаются высотными исполинами, площади ли, окруженные узенькими улицами, уходящими в городскую глубь, или, наоборот, мосты, возвышающиеся над плоской рекой, которая собирает весь прилегающий к ней ландшафт в единую панораму. Всё это – перспективы. Очевидные и не очень.


Андрей Демин

Вы скажете: правильно, ведь прямолинейный город создавался разумными людьми. «Человек идет прямо потому, что у него есть цель, он знает, куда он идет. Избрав себе цель, он идет к ней, не сворачивая. Осел же идет зигзагами, ступает лениво, рассеянно; он петляет, обходя крупные камни, избегая крутых откосов, отыскивая цель; он старается как можно меньше затруднить себя, – говорил великий (никакой иронии) архитектор ХХ века Ле Корбюзье. – В современном городе должна господствовать прямая линия. Жилые дома, водопроводные и канализационные линии, шоссе, тротуары – всё должно строиться по прямой. Прямая линия оздоровляет город. Кривая несет ему разорение, всякого рода опасности и осложнения, парализует жизнь».

Удивительно, но даже «кривая» река в городе – организована. Такое ощущение, что она не течет сама по себе, а стремится туда, куда ей предначертано гранитными набережными и генеральным планом. Случайна ли оговорка «речной трамвайчик»? Выходит, что даже вольнолюбивый катер в городских условиях подобен самому дисциплинированному транспорту, удел которого – безукоризненные рельсы, исключающие саму вероятность выбора направления своего движения.

Так размышлял я, сидя душным летним московским вечером на пыльном парапете узкого Яузского бульвара, ожидая свою подругу и глядя в перспективу Котельнической набережной и номенклатурной жилой высотки, в цоколе которой ждал нас убогий (и любимый за это) кинотеатр «Иллюзион».

В отличие от праздного меня, подруга была еще занята делами, написала, что, мол, задерживается, и я скучал. Пытался читать, но на самом деле с интересом разглядывал проплывающий поток офисного планктона. Люди выходили на улицу из тесных рабочих коридоров роскошных бизнес-центров, расправляли характерные складки на лицах и одеждах, доставая из сумки легкомысленный шейный платочек или, наоборот, упрятывая в портфельчик унылый галстук.

Народец в Москве приоделся, время было – начало нулевых, многое, казалось, возможно начать «с нуля», все в очередной раз были преисполнены радужных перспектив. Появились вдруг тучные автомобили и жирные кредиты, Египет и Турция сменились Италией и Мальтой, «Ашан» был высокомерно прозван «лошаном», брезговать «Беннетоном» начали даже многодетные, да и я поймал себя на том, что, примеряя GANT, привередничаю. В общем, в обществе наметился определенный подъем благосостояния, тут и там открывались, как я уже заметил, некие карьерные перспективы.

Над Москвой стояла такая жаркая истома, такое торжество жовиального избытка – лоснящихся загорелых татуированных плеч и обнаженных животиков, украшенных стразиками, благоухающих экзотическим парфюмом лимузинов и их неотразимых обладателей, одетых так изысканно, что я, нечасто бывая в центре, чувствовал себя приглашенным по ошибке на какую-то роскошную вечеринку индийской олигархии.

Подруга моя всё никак не появлялась, книжка наскучила (разве может литература затмить жизнь?), и я совсем было приуныл, как вдруг на глаза мне попалась вывеска «Металлоремонт». Под ней классическая московская арочка – прореха на свежеоштукатуренном фасаде. И я, обрадовавшийся неожиданной оказии (в кои-то веки не за рулем и не спешу), направляюсь в этот сумрак, так как вспомнил, что давно пора сделать дополнительную дырочку на ремне (как и положено в сытые времена – в сторону упитанности, извините за телесные интимности).

Захожу в эту слегка подванивающую подворотню, в перспективе которой солнечное пятно такой яркости, что даже и не видно ничего в ее проеме, почти уже выхожу на тот свет, как замечаю в стене дверь, на которой тоже написано кривыми буквами «ремонт» – и стрелочка. Захожу внутрь и… упираюсь в стойку. Всё, пришел, значит.

После яркого солнца я поначалу ослеп в кромешной тьме этой каморки, но потихоньку контуры помещения проясняются. Окон нет, на стойке, перегораживающей пространство (как кладовка в сталинке или прихожая в хрущевке), стоит настольная лампа, освещающая теплым желтым светом рабочий стол, лицо и руки мастера, мой ремень, лежащий на стойке, и плечо еще одного посетителя.

Неожиданно оказавшись в тесной обстановке, я замер, невольно заполнив весь свободный объем. И правильно сделал. Не обратив на мое «здрассьте» должного (как мне показалось) внимания, посетитель и хозяин этой норы вели какой-то неспешный разговор. Именно «какой-то», так как передать вам его я всё равно не смогу. Не то чтобы количество незнакомых искусствоведческих терминов перегружало мой мозг, и не глуховатый тембр и картавые интонации голосов собеседников заворожили душу, нет. Смысл обрывка этого разговора (остолбенев, боясь пошевелиться, я находился в мастерской минут пять) доходил до меня позже как послевкусие редкого вина, когда много лет спустя ты вдруг по аромату, нет, не вина, а чего-то постороннего, но близкого – миндаля или, может, смородины – вспомнишь этот терпкий вкус и невольно улыбнешься счастливой, читай дебиловатой, улыбкой. Или в зрелые годы, неожиданно услышав, вспомнишь вдруг забытую любимую мелодию, под которую в сумерках танцевал с девочкой в пионерлагере. Тоже улыбнешься криво: типа, опа, был влюблен. До сих пор, читая ли книжную новинку уважаемого автора, или внимая аналитике продвинутого ведущего, я вдруг ловлю отзвук тех ветхозаветных голосов. Всё-таки интересно, кто они?

Кстати, того, кто сидел за столом, я успел разглядеть. Прежде всего, лицо. Точнее, обрамляющие его бакенбарды – как котлеты. Само собой, потухшая трубка, это вроде как предполагается. Войлочная опушка лысины, но очевидно, что возраст – не старше 35. Мне показалось, что в темноту уходит горб. Показалось? Лихорадочно пытаясь найти объяснение этой сказочной, практически средневековой обстановке, я был уверен – карлик. Одет… Вивьен Вествуд позавидовала бы. Сочетание цветов ткани и фактур – труднообъяснимое. Вельветовый пиджак, под ним бархатный жилет, трикотажный галстук (или твидовый? мастер металлоремонта?!) – и всё это в практически портовой Москве, когда даже в кафе «Курвуазье» наблюдаются мужчины в сланцах и купальных шортах. Что сказать?

Без излишних комментариев получив желанную дырочку в своем галантерейном ширпотребе, подавленный, выбрался я на божий свет. Первое мгновенье, снова ослепленный, жмурился на прохожих, пытаясь разглядеть подругу, которая была уже где-то здесь. Когда глаза привыкли, мир волшебным образом изменился – стало не видно ни роскошно одетой публики, ни ее приподнятого настроения, ни шикарных с открытым верхом авто, ни их томных пассажиров. Ничего из того, что еще десять минут назад вызывало мое искреннее любопытство.

Со зрением что-то случилось. Перед глазами стояла настольная лампа, тускло освещающая пещеру мимолетного гофмановского персонажа. И так продолжалось довольно долго, месяцев пять, пока я окончательно не уехал из города, не видя в нем никаких перспектив. Слишком часто я стал замечать карнавальность и даже нелепость окружающей меня городской жизни и всё реже мог объяснить происходящее рационально.

Какое-то время спустя удосужился открыть книжку, недочитанную на Яузском бульваре: «Корень перспективы – театр, не по той только историко-технической причине, что театру впервые потребовалась перспектива, но и в силу побуждения более глубокого: театральности перспективного изображения мира. В том ведь и состоит нетрудовое, лишенное чувства реальности и сознания ответственности, мирочувствие, что для него жизнь есть только зрелище, и ничуть не подвиг» (Павел Флоренский. «Обратная перспектива»).

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.