Провинция.pro №21 от 10 декабря 2013



Уйди, животное


«Собаки нужны охотнику, чтобы на него зайцы не напали»,– ребёнком мне очень нравилось читать этот детский лепет.* Снисходительный смех делал меня чуть старше тех, кому «от 2 до 5» и, таким образом, освобождал от страха перед взрослой жизнью. Ненадолго. Увы, я становился храбрым, по-прежнему оставаясь зайцем. На языке этологии (науке о социальном поведении животных) это двуличие называют «мозаичным поведением». Так ошалевший от собственного пения соловей вытягивается, увеличиваясь в размерах, но потом вдруг спохватывается и, ужимаясь, замолкает. Подобный невроз свойственен пограничным периодам в развитии подростка, начинающего осознавать «тварь я дрожащая или право имею». И действительно, позже выяснилось, что от животного страха я не освободился, а наоборот – загнал его внутрь, спрятав его, как и большинство молодых людей моего поколения, за иронией и даже стёбом – пошлой маской равнодушия. «А нам всё равно! А нам всё равно! – насвистывал я слова шутливой песенки «Про зайцев», не задумываясь над их смыслом,– Пусть боимся мы волка и сову. Храбрым станет тот, кто три раза в год, в самый жуткий час косит трын-траву».
Что это за трын-трава? Неужели, волшебное лекарство от страха – конопля? – я листал этимологический словарь, предвкушая. Ага, вот оно – «подзаборный сорняк». У Пушкина читаем: «Теперь мне честность – трын-трава». Николай Лесков свою статью о заселении некоторых пустующих территорий русскими людьми назвал «Острова, где растёт трын-трава». А Антон Чехов заявлял: «Или знать, для чего живешь, или всё пустяки, трын-трава». Но, если верить вышеуказанному словарю, «трын-трава» являлась «подзаборным кормом, в первую очередь, для животных, хотя там вполне могли находиться съедобные растения и для человека». Неутешительный вывод: у нас общая кормовая база со скотом. Так кто мы? Травоядные коровы или плотоядные совы? Пугливые зайцы или алчные волки?
Кто-то скажет: «Да, так и есть, человек – тупое животное. Другой возразит, что ему не всё равно, кто его окружает – вегетарианцы или хищники. Третий, игнорируя эволюционную теорию, до последнего вздоха будет отказываться от нелицеприятного родства с любой тварью. Человек задолго до Дарвина подозревал о своей звериной сущности и всеми силами сопротивлялся этому опасному предположению. В нелёгкой схватке он неожиданно обрёл оружие, превосходящее когти и клыки,– культуру. Первые бестиарии (от лат. bestia – «зверь») проходили на арене древнеримского цирка. Так же назывался и главный герой представления – гладиатор. Абсурд заключается в том, что этот победоносный поединок происходил с дикими зверями, которым предварительно скармливали беззащитных христиан.

Литературные классические бестиарии назывались Bestiarum vocabulum, что буквально означает «Слово о животных». Первоначальный материал бестиария основывался на Historia Animalium («Истории животных») Аристотеля, написанной им во время визита на остров Лесбос в 343 году до н.э. Приблизительно с XIII  века основной функцией «Слова о животных» стало христианское нравоучение. Бестиарий Dicta Chrysostomi (авторство приписывается Иоанну Златоусту, одному из величайших отцов Церкви) хранится в Государственной публичной библиотеке в Санкт-Петербурге.

Позднее, в Средние века бестиарием назывался сборник зоологических статей, в которых подробно описывались различные животные в прозе и стихах с аллегорическими и нравоучительными цитатами из Писания.
Церковь активно помогала человеку не превратиться в свинью, несмотря на его заигрывание со всякой нечистью. В мировой мифологии и литературе достаточно подробно описан феномен оборотничества – магического превращения человека в зверя. Русалка и леший, царевна-лягушка и девушка-ламия, человек-медведь и верфольф – помимо знакомых и ставших почти домашними монстров в славянском бестиарии обнаружились неведомые люди-антопаты, передвигающиеся на четвереньках. Хотя, я думаю, что эти антопаты не такие уж и мифические – в иных весёлых домах можно иногда наблюдать такой «цирк с конями». Кстати, именно цирковым дрессировщикам удалось с фотографическим эффектом проиллюстрировали дарвиновскую теорию происхождения человека от обезьяны. Портрет получился карикатурным, скорее сатирический шарж: нахальный, развязный тип в коленкоровом самбреро с гитарой за спиной, но зритель в этом подвыпившем деревенском ухаре с готовностью себя узнал – похож. Оказалось, даже слишком. Двадцатый век особенно преуспел в скотстве. Кучи перепревших от иприта человеческих тел вперемешку с конскими трупами на полях сражений Первой мировой войны повергли современников в шок. Словно в подтверждение утраты человечности, описанной Шпенглером в «Закате Европы», человечество озверело ещё больше – началась Вторая мировая. После череды кровопролитий концепция изменилась: не можешь убить – полюби. Появились хиппи, провозгласившие девиз «назад к природе». Не в силах победить свою животную природу человек начал дипломатическое её приручение. Отныне, продолжая дело баснописца Крылова, наш зверинец очеловечивает Дисней, раб легкомысленного кино, а не поучительной книги. Всё это похоже на капитуляцию, добровольное разрешение себе быть животным – против природы, мол, не попрёшь.
Но есть ещё среди нас храбрые зайцы, которые «в самый жуткий час косят трын-траву» – символ равнодушия и бессилия. Надо, братцы-кролики, надо. У нас есть шанс. Что с того, что человек рождается животным, умереть-то он должен человеком.

*«От 2 до 5», Корней Чуковский, пожалуй, самый «храбрый заяц» в нашей литературе.

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.