Пророчество в Отечестве

Начавшийся 2014 год, согласно указу Президента России, посвящён преподобному Сергию Радонежскому. Формальный повод – 700-летие со дня его рождения. Но наш человек, привыкший читать между строк, понимает, что в унылом состоянии общественного разброда и шатания вспомнить Сергия Радонежского – самое время. Ведь именно преподобный благословил Дмитрия Донского и двух иноков своей обители – схимонаха Андрея (Ослябю) и схимонаха Александра (Пересвета) – на битву с татаро-монголами и более того – предсказал победу русского войска. Пророчество преподобного Сергия исполнилось: князь Дмитрий победил на Куликовом поле, положив начало освобождению и объединению русских земель. Корреспондент «ПРО» Андрей Дёмин встретился с обнинским историком, доцентом кафедры истории Церкви Московского государственного университета Глебом Запальским, чтобы узнать — что объединяет российское общество.

Ю.Пантюхин Дмитрий Донской и Сергий Радонежский 2007 г.

Глеб, правильно я понимаю, что в последнее время взгляд на период татаро-монгольского ига изменился? Пафос непримиримого противостояния сменился то ли лицемерной политкорректностью, то ли пошлой выгодой экономических отношений с Ордой.

Сейчас историки отходят от многих излишне политизированных в прежние эпохи концепций, набивших оскомину. И взгляд на татаро-монгольское иго тоже развивается. Термин «татаро-монгольский» заменяется на «ордынский», «иго» – на «зависимость», «феодальная раздробленность» – на «полицентризм власти». Русские княжества пребывали в отношениях вассалитета к Золотой орде. Конечно, рассеянная организация власти имела и плюсы: развитие региональных центров, приближение власти к народу. Монголы проявляли лояльность к православной вере, за исключением случаев подавления восстаний. Как нормальные язычники они опасались потревожить «местного бога». В то же время сложившаяся система тормозила государственное развитие Руси. Огромные территории, неравномерно рассеянное население, открытые незащищённые границы, суровый климат требовали сильной и централизованной власти. Это в Англии, на небольшом изолированном острове можно веками развивать гражданское общество и пестовать судебную систему. У нас этот номер не проходит. Началась конкуренция между княжествами, а потом резкий рывок Москвы, и это совпало с процессом активного развития монашества на Руси. Здесь огромная роль принадлежит Сергию Радонежскому.
Личность Сергия Радонежского многогранная – религиозный, дипломатический, политический деятель…
Прежде всего – монах и к тому же старец. К монашеству на Руси было разное, неоднозначное отношение. Были обидные поговорки и суеверия (например, случайно встретить монаха, как сейчас черную кошку, считалось дурным знаком). Но одновременно бытовало мнение, что где-то там, в лесах есть настоящие святые люди. И само их существование спасительно для народа и страны. Неслучайно монахов, которых канонизировали, называют преподобными, то есть «очень подобными». Кому? Конечно, Богу. Это особый чин святости, поскольку вся монашеская жизнь полностью посвящена Богу. Монашество – еще и большой карьерный соблазн, ведь из него формируется высшее духовенство – епископат. И к тем монахам, кто добровольно отказывался от карьерного продвижения (а среди них и Сергий Радонежский), народ относился с необычайным почтением. Вполне закономерно, что наряду с князем – Дмитрием Донским – ключевой для Руси фигурой в эту сложную эпоху стал монах.
Глеб, «общество» от слова «общее», но иногда кажется, что, разговаривая на общем для всех русском языке, мы перестали понимать другу друга. Тотальное непонимание, начиная с семейного круга, заканчивая государственной политикой.
Глеб Запальский
Сам термин «общество» для России относительно новый. Этот феномен возник в 18-19 веках. Более традиционным типом была община, которая объединяла людей не на принципах образования, социального статуса, элитарности. Община строилась по бытовому принципу и, что ещё важнее, – духовному, она формировала идеал соборности. Общинное устройство господствовало в России в течение многих столетий. Но поскольку мы живём не в вакууме и вокруг всё время возникают самые разные идеи, постепенно происходит неизбежное – традиция ослабевает. Наиболее значимым событием на этом пути был, пожалуй, Раскол 17 века.
Идеология Раскола до сих пор жива, далеко ходить не надо – Боровск, например.
Дело не только в старообрядцах, они все-таки остались в меньшинстве. Был нанесён серьёзный удар по всей Церкви и по государству. Представьте себе общину, в которой все были братьями во Христе, и вдруг это универсальное представление было разрушено. Оказалось, что есть разные непримиримые лагери, что можно клеймить Церковь, царскую власть, что для части народа царь и патриарх – слуги антихритста. Это расчленение национального сознания было усугублено прорубанием «окна в Европу», которое активно происходило еще при Алексее Михайловиче, а потом при его сыне Петре I. Европейские идеи, пришедшие на русскую почву, увлекали дворянство, духовенство и тоже дробили наше общество. Процесс дробления очень хорошо чувствуется как минимум с 17 века – и до сих пор.
По сути, это и были те трещины, которые, продолжая расширяться, разъединяют наше общество?
Конечно. Особенно фатальной была постепенная утрата религиозной идентичности. Как это ни парадоксально, ослаблению церковности способствовало усиление государственности с петровских времен. Начиная с Синода, который был государственным «ведомством православного исповедания», и заканчивая последним священником, обязанным отчитываться – все ли его прихожане исповедовались, – всё это, естественно, подрывало доверие к духовенству и к институту Церкви вообще. Кризис церковности стал особенно заметен в начале 20 века. Деникин пишет об этом: православные солдаты посещали храм поголовно, а после Февральской революции, когда стало возможно не посещать, из них осталось примерно 10%. При этом я уверен, что религиозность русского человека, его мистическое миропонимание, вера в чудо – сохранились. Именно эксплуатация этих идеалов позволила большевикам вопреки всем прогнозам удержать власть. Лозунги типа «землю – крестьянам», «фабрики – рабочим» не могли надолго объединить общество, но вот пропаганда идеального справедливого мироустройства была созвучна людям. Советская система образов – вплоть до «нетленных мощей» «главного святого» в Мавзолее с толпами «паломников» – оказалась очень органичной для народа, привыкшего к религиозным символам.
Тут, надо сказать, советская литература очень сильно постаралась, сохранив традиции великой русской классики. Ни до революции, ни после наша литература не отказывалась от поиска высших ценностей в отличие от западной буржуазной беллетристики.
Да, тяга к запредельному у нас сохранилась. И поскольку произошло разочарование в традиционной, православной религиозности, значит, требуется какая-то другая – нетрадиционная. Именно поэтому задолго до революции мы наблюдаем распространение старообрядчества, многочисленных сект, а в среде дворян, интеллигенции – интерес к католичеству, масонству, спиритическим сеансам.
Раздробленность общества и сопровождающая её индивидуализация происходила не только у нас, но и на Западе тоже. Но русский народ, как ребёнок-максималист, переживает этот раздрай острее. Для нас утрата традиционных ориентиров происходит болезненнее, чем, например, для англичан или голландцев. Накопилось колоссальное духовное давление, которое в критический момент привело к тотальному разрушительному взрыву. Причем в России он произошел дважды, открывая и закрывая 20 век. Сперва революция начала века, которая, по сути, была единым процессом, нарастающим как снежный ком и соединившим 1905-1907 годы, Февраль и Октябрь 1917-го, Гражданскую войну. А затем революция конца века, охватывающая конец восьмидесятых и девяностые. Мы никак не можем прийти в себя, подытожить последствия этих катастроф, оказываясь в новых конфликтах.
Наше общество сейчас рассыпано в осколках. И трещины проходят уже не только между определёнными группами общества (либералами и консерваторами, отцами и детьми, богатыми и бедными, православными и атеистами), но и внутри нас. В одном человеке запросто могут уживаться христианские ценности и нетерпимость к ближнему, либеральные лозунги и требование расстрелять парламент, ненависть к пешеходам, когда ты за рулем, и к водителям, когда вышел из автомобиля.
Власть пытается найти духоподъемные мероприятия для народа, то, что могло бы нас объединить. Олимпиада, например. Но получается ещё хуже – экологические скандалы, колоссальные хищения, недовольство местных жителей. Что, на ваш взгляд, может стать объединяющим началом для нашего общества?
Мучительно трудно срастить разбитые осколки. Любое движение, направленное на остановку и даже, может быть, поворот вспять процесса общественного отчуждения и расползания, можно воспринимать как маленькое чудо. Я вижу прямую аналогию между человеком и всем обществом. Человек состоит из тела, души и духа, и только их согласованное развитие созидает полноценную личность. А у нас зачастую что-то из этих компонентов атрофировано. Но при этом каждый человек обладает волей и свободой, и он способен добиться цельности – соединить воедино устремления тела, души и духа. Если это происходит на уровне личности, значит, возможно и в масштабе социальных групп. Нашему народу мало политических или экономических реформ. Мы можем устраивать Олимпиады, коллективно убирать мусор во дворах, рожать много детей, но нам требуется большее – понять, зачем мы живем, в чем смысл жизни. Нужны сверхценности, ради которых можно умереть. Такие духовные ценности были у нашего народа в течение многих веков, однако директивно вернуть их и повсеместно насадить невозможно – так же, как нельзя превратить современный язык в церковнославянский. Как и в масштабе личности, это может быть лишь делом свободного выбора.
Не случайно даже на Западе начинают приглядываться к России как к носительнице духовных ценностей. Во Франции демонстрации против гомосексуальных браков проходили с лозунгами «SOS, Россия!» Спасите наши души, каково? Даже консервативная часть Америки не боится признаться в интересе к православию.
Да, это заметно. В Англии благодаря Антонию Сурожскому выросла довольно большая православная община, в которой много англичан. Так вот, когда в последние десятилетия у них в приходах появились новые русские эмигранты, православные англичане оказались куда более консервативно настроены и даже предъявляли претензии к не слишком благочестивому внешнему виду приезжих. «Цивилизация терпимости» (напрашивается аналогия с домом терпимости), которая жестко насаждается в Европе, далеко не всех там устраивает. И в России, несмотря на ее проблемы, многие видят страну, еще не порвавшую со своими христианскими корнями. Похоже, пришло время, когда со стороны виднее, какие ценности заключены в нашей цивилизации.
Глеб, вот вы на примере Сергия Радонежского, православия объяснили мне, что пророк в своём отечестве – есть! Но почему мы никак не видим его, пренебрегая ближним – сослуживцем, соседом, родственником. Почему же мы живём из крайности в крайность: либо «что имеем – не храним», либо «потерявши, плачем».
Да, максимализм у нас в порядке вещей. Но в размахе крайностей угадывается масштаб личности и потенциал всего общества. В Новом завете говорится: «Я знаю дела твои, ты ни холоден, ни горяч. О если бы ты был холоден или горяч!» (Откр. 3: 15, 16). Именно из холодных и горячих, а не из тепленьких вырастают пророки и святые.

2 комментария

kraewed
Восхищен газетой «Провинция.pro». Подбираете очень интересные материалы.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.