Тысячи спасенных

В октябре исполняется 50 лет со дня создания обнинского Медицинского радиологического научного центра (Института медицинской радиологии).

-

Решение о создании ИМР было принято на правительственном уровне в 1958 году, тогда же и назначили директора института, им стал профессор Военно-медицинской академии Георгий Артемович Зедгенидзе. Спустя 4 года открылся экспериментальный сектор ИМР, поэтому 1962-й считается годом основания института. Сейчас МРНЦ – это коллектив из 1700 специалистов, из них несколько академиков и членов-корреспондентов РАМН, 26 профессоров, около 200 докторов и кандидатов наук. Накануне юбилея мы встретились с заместителем директора МРНЦ, руководителем клинического сектора, профессором, доктором наук, Заслуженным деятелем науки России, лауреатом Премии правительства России и просто замечательным хирургом Борисом Александровичем Бердовым.

— Борис Александрович, вы стояли у самых истоков возникновения института. Как это было?

— Я впервые приехал в Обнинск зимой 1962 года, встал на лыжи и пошел знакомиться со стройкой первого клинического корпуса. Прошелся на лыжах по первому заснеженному этажу, вышел через окно. Кругом был лес – место мне очень понравилось. А попал я сюда так: у Зедгенидзе были неограниченные права по набору кадров. Ученый Секретарь ездил по региональным медицинским вузам и отбирал выпускников с красным дипломом. В первых наборах было около ста выпускников вузов со всей страны. В его когорту тогда попал и нынешний директор Центра Анатолий Федорович Цыб. Пока строился институт, мы работали в Москве, набираясь опыта. Меня приняли в ординатуру и распределили в Институт хирургии им. Вишневского, там я защитил кандидатскую и докторскую диссертации. Нам, молодым врачам, дали квартиры в Обнинске, и несколько лет мы жили между двумя городами – приходилось даже в электричках писать на коленках диссертационные работы. А в 1965-м, когда начал работу клинический сектор ИМР, я окончательно перебрался в Обнинск.

— Расскажите, пожалуйста, о том, какую роль сыграл первый директор в становлении института.

— Георгий Артемович Зедгенидзе – уникальная личность, великий энтузиаст, мечтатель. Там, где мы в начале 60-х видели лес и болото, он представлял в своем воображении медицинский центр европейского уровня и добился своего. Спустя годы, когда я стал ездить в командировки по зарубежным клиникам, понял, откуда Зедгенидзе черпал вдохновение – наш институт построен по европейским лекалам. На крыше конференц-зала была устроена, представьте себе, вертолетная площадка. Правда, она так никогда и не пригодилась.

Георгий Артемович был энергичным, темпераментным человеком. Он переехал в Обнинск из Ленинграда, хорошо обустроенного быта и пересел на колеса – ему приходилось много ездить по делам строительства, подбора кадров, оборудования. Можно сказать, что институт состоялся, во многом благодаря энтузиазму первого директора.

ИМР начал создаваться с экспериментального сектора – и это было гениальное решение Зедгенидзе. Он правильно формулировал, что всякая академическая наука начинается с эксперимента и рождается в эксперименте, а в клинике она апробируется и утверждается. Он говорил: клинику всегда успеем построить, на нее деньги все равно дадут. А пока не срезали финансирование, надо скорее строить экспериментальный сектор. Зедгенидзе набрал для работы там уже состоявшихся радиобиологов, пришли очень интересные люди, заложившие основы связи эксперимента и клиники, поэтому институту удалось стать самодостаточной системой. Георгий Артемович создал экспериментальный сектор, лучший во всей Академии медицинских наук, мощный, хорошо оборудованный, неплохо укомплектованный кадрами. Он ничего не боялся – взял же на работу Тимофеева-Ресовского, великого ученого, но диссидента, пробы ставить негде. Зедгенидзе дал ему лабораторию, вернул звание профессора. Даже доплачивал ему из директорского фонда. Они впервые встретились еще в 1945-м. Тогда Зедгенидзе входил в состав трофейной команды – решал, какое оборудование отправить в Советский Союз. Тимофеев-Ресовский сдал ему весь свой институт генетики в пригороде Берлина «под ключ». Только нашему поколению понятно, как рисковал Зедгенидзе, опекая Тимофеева-Ресовского, и, в конце концов, пострадал от последствий своих поступков, лишившись должности.

— Вам самому доводилось общаться с Тимофеевым-Ресовским?

— А как же! Николай Владимирович считал, (это его расхожая фраза) что только радиобиология – это наука, а медики – клистирная команда. Так и называл нас, пока ему в клинике не вырезали воспалившийся аппендикс. После этого он стал поосторожнее в своих высказываниях. Мне же довелось оперировать его жену, бабу Олю. Сейчас понимаю, что такую операцию, очень рискованную, можно было сделать только по молодости, по незнанию возможных последствий. Теперь я не стал бы так рисковать, но тогда все завершилось благополучно. После того как бабу Олю выписали, Тимофеев-Ресовский позвал меня и моего ассистента Олега Николаевича Гапанюка на масленичные блины. Я в то время был секретарем парторганизации сектора, и баба Оля, чувствовалось, из-за этого пыталась сдерживать мужа в высказываниях. Впрочем, безуспешно. Захожу – черная икра на столе. «Откуда такая благодать?» — спрашиваю. А Тимофеев-Ресовский отвечает: «Я бы переделал ленинский лозунг „коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны“ на „сертификация всей страны“. Юмор в том, что Николай Владимирович незадолго до этого получил „сертификат“ — Кимберовскую премию, высшую награду мира для генетиков, это аналог Нобелевской премии. Награда сопровождалась солидной денежной выплатой – поэтому и черная икра на столе.

Он в конце жизни поменял отношение к докторам. Понял, что мы не только клизмы можем ставить, но и вылечить серьезную болезнь. Умер же он у нас, в нашем отделении, в 8-й палате от аденомы предстательной железы. Уговаривали его на прокол мочевого пузыря, это могло отсрочить кончину. Николай Владимирович отказался. А когда впал в кому, никто не взял на себя ответственность оперировать – он мог умереть на столе.

— Борис Александрович, вы сказали, что существует тесная связь между экспериментальным и клиническим сектором. Приведите, пожалуйста, примеры.

— Подавляющее большинство разработок, применяемых в клинике, родилось в экспериментальном секторе. Возьмем, к примеру, идею терморадиотерапии, к разработке которой я был причастен. Все, что связано с эффектами воздействия тепла в сочетании с лучевой терапией, было проработано в эксперименте. Отрабатывались все пути – до какого уровня греть, когда нужно облучать – до или после нагревания, какими дозами. Еще пример – фотодинамическая терапия, лечение лазерным лучом, в чем преуспел профессор Михаил Александрович Каплан. Этот метод тоже сначала был полностью проработан в экспериментальном секторе. Метод нейтронной терапии, впервые примененный в стране с помощью медицинского блока ректора БР-10 в ФЭИ, тоже сначала отрабатывался экспериментально. Без экспериментального сектора мы были бы обычной больницей – методическое пособие прочитал и действуй.

Мы же лечим на основе собственных экспериментальных разработок, находясь на передовом рубеже науки.

— Скажите, таблетка от рака возможна?

— Невозможна, в принципе. Чем глубже мы погружаемся в эту проблему, тем очевиднее, что существуют целые классы опухолей, которые требуют своего особого лечения. Конечно, большие надежды возлагаются на химиотерапию. Но ею одной не удается пока обойтись. Ножик пока очень нужен. Сейчас в онкологии преобладает междисциплинарный подход для улучшения результатов лечения. Сейчас нет онкологических заболеваний, которые лечатся только одной какой-нибудь методикой. Рак – это фатальная болезнь. И сегодняшняя медицина может гарантировать не только увеличение продолжительности жизни, но и излечение, но только на самых ранних стадиях болезни.

— В чем заключается лично ваш научный подвиг?

— В терпении и труде. Я 50 лет оперирую. И сейчас беру нож в руки, иначе дисквалифицируюсь. Мне довелось стоять у истоков комбинированного метода лечения – операция плюс облучение. Мы обосновывали целесообразность, исследовали совместимость методов, оценивали последствия, изучали отдаленные результаты. Много работ было сделано в области предоперационной лучевой терапии. А сейчас разрабатываем интрооперационную лучевую терапию – облучение во время операции. У нас есть уникальный аппарат, который после удаления опухоли, с очень точной фокусировкой облучает ее ложе, чтобы надежно ликвидировать остатки злокачественного образования.

— Нынешний директор МРНЦ Анатолий Федорович Цыб руководит институтом уже 33 года. На ваш взгляд, в чем его главная заслуга как ученого?

— Он прекрасный диагност, руководил лабораторией ангиографии, одной из первых в стране. Им были разработаны оригинальные диагностические методики. А звездным часом его, как ученого и организатора науки, стало изучение влияния радиоактивного заражения местности на здоровье людей после Чернобыльской катастрофы. Была проведена огромная работа: сотни экспедиций, тысячи разноплановых исследований состояния здоровья. В результате был создан Национальный регистр, который содержит данные на 800 тысяч человек, подвергшихся воздействию радиации, и банк тканей щитовидной железы. В этом титанический труд нашего директора.

— Каким вам видится будущее МРНЦ?

— Оно определено постановлением правительства: здесь будет создаваться Центр ядерной медицины. В Дмитровграде такой проект уже реализуется, Обнинск – на очереди. Центр Ядерной медицины возникнет на базе МРНЦ в рамках существующей территории. Будет достроен очередной клинический корпус. Планируется совместно с корейскими коллегами строительство ПЭТ-Циклотронного центра, в состав которого войдет радиохимическая лаборатория, — для производства широкого спектра радиофармпрепаратов, необходимых для лечения и диагностики. Уже сейчас, работая на опережение, руководство МРНЦ создает научно-технический центр ядерной медицины, а также учебный центр по подготовке кадров в области радиологии и медицинской физики.

Петр Фокин

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.