Улица Лейпунского

Улица Лейпунского — парадная улица Обнинска. Она, ведущая от вокзала к гостинице, знаменует собой визитную карточку наукограда.

-

Ее старались украшать – на ней установлена скульптурная композиция, посвященная 25-летию города, там же – фонтан и бетонная доска почета. Улица пешеходная, планировалось, что она станет городской рекреационной зоной. Но это место сейчас не очень популярно для отдыха – там вся территория в запустении и требует серьезного ремонта.

До 1972 года она называлась Солнечной. Может быть, и дальше бы сохраняла свое название, но в том году скончался самый великий ядерщик, живший в Обнинске, — Александр Ильич Лейпунский. Поэтому парадную улицу решили переименовать. И в этом был определенный смысл – на визитной карточке города науки появилось имя выдающегося ученого.

Не так уж и много жило в Обнинске ученых, получивших мировое признание. Академик, Герой Социалистического труда. Он же — в 30-е годы «польский шпион», в послевоенное время — противник строительства АЭС в Обнинске и «виновник» реакторных аварий. И это еще не все грани: с одной стороны, Лейпунский — высочайший авторитет в науке, создавший собственное направление в ядерной энергетике, с другой — он нередко испытывал на себе недоброе отношение высокоранговых чиновников. Но, объективно, Лейпунский — мировая величина. ФЭИ носит его имя. На территории института ему установлен памятник.

Интересный факт — Александр Ильич был категорически против строительства в Обнинске атомной электростанции. Тепловой реактор — сердце станции — это, по его убеждению, просто, как самовар. Он считал, что лаборатория «В», ставшая впоследствии физико-энергетическим институтом, должна решать более сложные научные задачи, например, сосредоточиться на быстрых реакторах, за которыми, по его мнению, будущее ядерной энергетики. На первый взгляд, стоило ли копья ломать — и та и другая задача в Обнинске была решена — и АЭС построили, и экспериментальные реакторы на быстрых нейтронах тоже. Но Александру Ильичу хотелось сразу – быка за рога.

Александру Лейпунскому (и Энрико Ферми тоже) принадлежит идея реакторов на быстрых нейтронах. Особенность этих реакторов, если в двух словах, вот в чем — сжигая низкосортное ядерное топливо, они вырабатывают другое, высококачественное и этого, другого, становится больше. Все равно, что в печку положить 10 кг дров, а в результате получить тепло и 18 кг каменного угля в придачу. Лейпунский был еще автором идеи ускорителя элементарных частиц — синхрофазотрона. Он предлагал построить его в Обнинске, но правительство СССР решило иначе, и в 1949 году синхрофазотрон начали строить в Дубне.

В обнинскую лабораторию «В» он приехал уже именитым ученым-ядерщиком. А до войны возглавлял Украинский физико-технический институт в Харькове, где при его участии в 1932 году впервые в нашей стране было расщеплено ядро атома лития.

В ФЭИ он так и не стал директором института, даже его заместителем не был. При всех его регалиях и заслугах должность называлась достаточно скромно — научный руководитель. При этом неформально он являлся высшим арбитром в научных спорах, показателем непререкаемого авторитета было то, что коллеги за глаза именовали его АИЛом — в этом звучало уважение на грани обожания.

Беды в жизни Александра Ильича были и немалые. В марте 1954 года во время экспериментов взорвался реактор. Никто не погиб, но сильные дозы облучения получили несколько человек, в том числе и Лейпунский. Всю вину за произошедшее он безоговорочно взял на себя. Его обвиняли в том, что он должен был своей властью остановить эксперимент. Но разве, когда впервые идешь по неизвестной дороге, можно стопроцентно угадать, что ждет за поворотом? Лейпунского простили, но переживал он сильно. Сердце не выдержало, в 1955 году случился первый инфаркт.

Александр Ильич не сдался, продолжал работать. По воскресеньям совершал многокилометровые прогулки в окрестностях Обнинска, объясняя просто: «Жить хочется, работать хочется». Его брат Овсей Лейпунский писал в воспоминаниях: «Как-то мы отдыхали вместе в Крыму. Через неделю, получив телеграмму, он улетел по делам и вернулся, когда до конца отпуска оставались считанные дни. Выглядел он утомленным. Я сказал ему: „Продли отпуск, ты ведь практически не отдыхал“ — „Нет, уже пора“. Тогда у меня с ним произошел прямой разговор о здоровье. Он меня внимательно выслушал и коротко ответил: „Я покину эту работу только ногами вперед“.

Одержимость работой у Лейпунского была удивительной. Вот интересный штрих — он всегда первым брал в библиотеке свежие специализированные журналы и внимательно изучал статьи, конспектируя их. Этому правилу не изменял до последних дней. Говорят, что главным хобби Лейпунского была работа, но это не так. У него на многое хватало времени. В молодости занимался альпинизмом, покорял серьезные вершины на Алтае, потом как-то увлекся стрельбой из пулемета. И к этому делу подходил так: „Пулемет — это физический прибор, и если обращаться с ним как надо, результаты будут точные“.

Отношения Лейпунского с властями были сложными, подчас трагическими. В 1938 году его, директора УФТИ, арестовали за „нереагирование на препятствия научному росту коммунистов и комсомольцев“, к тому же ему приписывали „шпионаж в пользу Польши“. Вот выдержка из его покаянных показаний, написанных собственноручно: „Я замазывал сигналы о враждебной физиономии контрреволюционеров… Создал им в институте условия для вредительской и шпионской работы. Все это произошло потому, что я, вследствие своей полной политической беспечности, гнилого либерализма, переоценил значение связей с западноевропейской наукой...“ Читать это тяжело. Понятно, что в застенках НКВД люди и не такие „признания“ писали. А вот и совсем страшный факт — нескольких сотрудников УФТИ, в том числе талантливого ученого Шубникова, расстреляли. Лейпунского прекратили преследовать. Видимо, власть нуждалась в его голове. После той истории он до конца своих дней был невыездным — ему запретили заграничные командировки.

И еще об одной трагедии в жизни Лейпунского. 24 мая 1968 года на подводной лодке К-27 произошла авария на реакторе. В реакторном отсеке уровень радиации был 2000 рентген. Сразу после аварии от большой дозы облучения погибли пятеро моряков. Этот реактор был построен под научным руководством Лейпунского. Ему пришлось прилететь на аварийную лодку, искать способы ликвидации аварии — со всей Мурманской области была собрана свинцовая дробь. Ею, чтобы поглотить радиацию, обкладывали трубопроводы реактора, дроби не хватало, и еще 30 тонн доставили самолетом из Москвы.

Становление советского атомного флота, к сожалению, не обошлось без трагедий. Память о человеческих жертвах заставила разработать более совершенную энергетическую установку для подводных лодок. Это позволило построить несколько суперлодок проекта 705, по классификации НАТО „Альфа“. Их реакторы дали возможность стать им в те годы самыми маневренными и малошумными, а поэтому неуязвимыми. Ни одной аварии на лодках проекта 705 не было.

До пуска первого промышленного реактора на быстрых нейтронах БН-350 он не дожил три месяца — 14 августа 1972 года, на 69-м году жизни, его сразил очередной инфаркт. На похоронах Александра Ильича академик Юлий Харитон сказал: „Одни люди выращивают цветы, а он сажал деревья“… Как и другим, „сажающим деревья“, ему не пришлось „увидеть их могучий поздний возраст“.

Петр Фокин

6 комментариев

leonidkat
не соглашусь с авторской оценкой лодок 705 проекта!Малошумными они не были ни в свое время, ни тем более теперь, и ядерные аварии на них были, и не одна. Один из ярких примеров -авария на К-123.
skar
но всё-таки, для того времени они действительно аналогов не имели
leonidkat
c этим заявлением соглашусь! верно и то, что компоновка, архитектурные решения нашли только частичное воплощение в кораблях 3-го и 4-го поколения, а некоторые ждут своей очереди.
kev
Мне сказочно повезло.
Я общался с ним 10 минут, пока он читал мой отчёт и делал замечания.
Tsatlers
Аварии на субмаринах 705-го проекта были и ещё какие!
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.