Марк Алданов

Подумал я и решил: бросайте это дело, форумы разные… Читайте лучше. А еще лучше — читайте хорошую литературу.

Алданов хорош тем, что хорошо ставит на место мозги. Дает понять многое, что происходит в обществе сейчас.

Очень многим коллегам, была бы моя воля, в обязательном порядке прописал бы «Истоки» и «Самоубийство».

Потом — «Мыслитель» и «Ключ». Очень, очень помогает. Короче:

АЛДАНОВ Марк Александрович (наст. фам. Ландау) [26 октября (7 ноября) 1886, Киев — 25 февраля 1957, Ницца], русский писатель; прозаик и эссеист; один из самых читаемых (и переводимых на иностранные языки) писателей первой русской эмиграции, который получил известность благодаря своим историческим романам, охватывающим события двух веков русской и европейской истории (с середины 18 века).

Один путь — эмиграция

Сын богатого заводчика. Окончил классическую гимназию в Киеве (1904), юридический и физико-математический (отделение химии) факультеты Киевского университета. В разные годы опубликовал несколько работ по химии. В литературе дебютировал книгой «Толстой и Роллан» (1915). Вступив в партию народных социалистов в 1919, был командирован ею за границу и в Россию не вернулся. Жил в Париже, Берлине (1922-24), снова в Париже (до 1941; деятельно сотрудничал в журнале «Современные записки»), затем в Нью-Йорке, где вместе с М. О. Цетлиным основал «Новый журнал». В 1947 поселился в Ницце. По отзывам современников, в частности Г. В. Адамовича, отличался безупречностью русского «европейца», в чьем облике «ни разу не пришлось ощутить ничего, что искажало бы представление о человеке».

Взгляд на историю

Историософия Алданова, лежащая в основе его романов, сложилась рано и в дальнейшем не претерпела существенных изменений: эскизно она намечена в сборнике актуальных заметок «Армагеддон» (1918), где Алданов говорит о «моральном и умственном одичании» Европы в результате Первой мировой войны и большевистской революции, подробно развита в диалогах «Ульмская ночь. Философия случая» (1953). В качестве гносеологической предпосылки интерпретации исторических фактов Алданов выдвигал тезис о «картезианском состоянии ума», предполагающем сомнение и духовную независимость; отрицая наличие объективных исторических законов, рассматривал случай как важнейший двигатель истории, принимал исторический фатализм Л. Н. Толстого (эпохи «Войны и мира»), к которому относился с благоговением.

Фаталистически окрашенный агностицизм, устраняющий, по мнению Алданова, противоречие между рациональным и моральным подходами к истории, всецело определял концепцию его романных циклов: тетралогии «Мыслитель» — о Великой французской революции, наполеоновской эпопее, убийстве Павла I («Святая Елена, маленький остров», 1921; «Девятое термидора», 1923; «Чертов мост», 1925; «Заговор», 1927), а также трилогии о русской интеллигенции, пережившей революцию, попытку борьбы с большевиками и осваивающей опыт изгнания («Ключ», 1930; «Бегство», 1932; «Пещера», 1934-36).

Особенности творчества

В своем наиболее значительном романе «Истоки» (1950) Алданов воспроизвел широкую панораму событий в России и Европе в 1875-81, трактуя их как завязь причин, вызвавших впоследствии крушение Российской империи (эпизод убийства народовольцами Александра II принадлежит к лучшим страницам русской исторической прозы). О психологии революционерства, банкротстве современной культуры перед лицом исторических новообразований в виде фашизма и коммунизма Алданов писал в романах «Начало конца» (1939), «Живи как хочешь» (1952), «Самоубийство» (1957).

На стилистике романов Алданова сказалось влияние толстовского письма, как и контрастное ему стремление к «латинской» отчетливости в духе А. Франса. Разнородные составляющие манеры Алданова — «мрачное вдохновение смерти», по определению видного критика русской эмиграции М. Л. Слонима, как реакция на иррациональный поток жизни, скрупулезная верность историческому документу, скептический, лишенный иллюзий разбор мотивации человеческих поступков и т. д. — часто вредили целостности романной формы. Своих писательских высот Алданов, как правило, достигал в рамках отдельного эпизода либо портрета исторического лица (от Наполеона, Бакунина и Вагнера до Ленина и Муссолини).

Многочисленные, нередко блестящие эссе Алданова о «людях катастрофических эпох» собраны в книгах «Огонь и дым» (1922), «Современники» (1928), «Портреты и Новые портреты» (1931, 1936), «Земли, люди» (1932), «Юность Павла Строганова...» (1934).

8 комментариев

kryg
Еще добавлю: был выдвинут на Нобелевскую премию. Отказался — уговорил дать Бунину, дабы поддержать. Мне, типа, в следующий раз. К сожалению, следующего раза не случилось по ряду причин. Великий, малоизвестный, к сожалению, у нас писатель. По языку — не знаю, кого поставить рядом. Разве что Аксакова или Гоголя. По эрудиции…

Плюньте на форум, читайте,короче… Не пожалеете — ручаюсь…
kryg
Что, Алданов никому не интересен? Про вас же пишет!)))
kryg
В  мае  у  молодежи  шли  экзамены,  и за столом у Муравьевых разговоры
велись  главным образом о них.....

 Павел Васильевич благосклонно-терпеливо  выслушивал  взволнованные  сообщения  об  успехах  и
неуспехах  разных  мальчиков и девочек: он плохо помнил, кто такие эти Саши,
Даши,  Коли, Нади. За редкими исключениями ему нравилась собиравшаяся у него
радикальная  молодежь.  Но  в  разговор  ее  он  вмешивался  лишь постольку,
поскольку  должен  был  это делать, как хозяин дома. Муравьев не знал, о чем
разговаривать,  особенно  в  экзаменационное время: невольно испытывал такое
чувство,   будто   находится  по  другую  сторону  баррикады,  хотя  ему  из
вежливости  не  дают  это  почувствовать. И разве только, когда его любимица
Маша,  ахая, твердила, что ничего, ну решительно ничего не знает, непременно
провалится  и  страшно волнуется (этого требовали приличия и в университете,
и  в гимназиях), Павел Васильевич с улыбкой говорил: "Что ж, Машенька, "есть
наслаждение в бою и бездны мрачной на краю" - или что-либо в таком роде.
     Ему  было  грустно.  У  него  тоже осталось поэтическое воспоминание об
этой   экзаменационной  лихорадке,  хоть  он  твердо  помнил,  что  когда-то
проклинал  экзамены.  Теперь  май  бывал для него самым скучным и бесплодным
временем  года.  Большая  часть  его дня уходила, как он говорил, на слежку.
Ему  было  известно,  что  успех  и  отметка  зависят столько же от познании
экзаменующегося,  сколько  от  его  бойкости,  уменья  говорить и актерского
искусства.  Некоторые  профессора ненавидели развязных студентов-говорунов и
старались   их   посадить  (это  впрочем  оказывалось  почти  невозможным  в
отношении  иных  молодых  людей  с  очень  скромным  запасом воспоминаний из
конспектов).  Павел  Васильевич  и  к  таким  студентам  относился  довольно
благодушно.  Вдобавок,  он был убежден, что в 18-20-летнем возрасте понимать
физику  не  может  почти  никто;  легко  было,  например, затвердить, что "
в
одинаковых  объемах  различных  газов находится одинаковое число частиц", но
понять  значение  мысли  Авогадро было трудно.....
 
     Как  все  народные  бедствия, экзамены кончились. После двух-трех дней,
прошедших  в  поздравительных  или  утешительных  разговорах и в рассказах о
послеэкзаменационных   торжествах,   за   столом   в  доме  Муравьева  снова
заговорили  о  революции.  Павла  Васильевича  забавляло,  с какой легкостью
снова  решали  государственные  вопросы  юноши  и  девицы, на прошлой неделе
говорившие  только  о  том,  кто  успел  и кто не успел подчитать книжку или
конспект  по истории, философии, римскому праву (студенты, которым предстоял
экзамен  по  физике,  в  его  присутствии  так все же не говорили). Молодежь
относилась  к  мнению старших равнодушно-терпимо.


http://knigolubu.ru/russian_classic/aldanov_ma/istoki.393/?page=2
kev
Буду искать!
Заинтересовало.
kryg
Искренне рекомендую, от всей души
AUS
Что то схожее увидел Евгений Васильевич в образе Павла Васильевича )))
kev
Сходство существует.
Но у меня несколько другой подход.
Имею большой опыт работы в различных НИИ.
И пытаюсь этот опыт передать студентам.
Иногда получается.
nemez
Гул  выстрелов  был  очень  силен;  номер  гостиницы  выходил окнами на
Исаакиевскую  площадь.  Мамонтов  не  сразу  догадался, что это салют. Потом
выругался,   зевнул  и  опять  опустил  голову  на  подушки,  лениво  считая
выстрелы.  "Ну,  хорошо,  не довольно ли? Я решительно ничего не имею против
их  свадьбы,  но  зачем  они  мешают людям спать?
(Марк Алданов. Истоки. Начало.)
И тогда на свадьбе стреляли.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.