Из записок коллекционера картин.

Несколько раз я давал ссылки на журнал Олега Насобина.
Не могу и сейчас пропустить одну статью. Причём, на презентации одной своей картин он рассказывал, как можно отхватить случайный джек-пот. Вот и в этой статье рассказывается о таком случае. Надейюсь, понравится
Под Русское Рождество 1997 года мы с Ириной отправились в тур по Франции. «Тур» это громко сказано: на самом деле мы приехали на своей машине в Париж, и провели там несколько дней.

Город мне не понравился, хотя Ирина, вероятно, и не разделяла моей точки зрения. Впрочем, бОльшую часть времени мы торчали в музеях, особенно в Лувре.

Когда накатила усталость от впечатлений, мы решили спуститься на Юг, к морю. До Прованса из Парижа ведет прекрасная автомобильная дорога, и прокатиться по ней было сущим удовольствием. Мы еще по пути заскочили в Лион, переночевали там, а потом отправились в Марсель.

На часах уже было около трех часов пополудни, когда мы наконец свернули с автострады. Хотелось есть. Поскольку мы предвкушали встречу с морем, то рассчитывали попробовать знаменитое рыбное блюдо «буйабес», где-нибудь в таверне на берегу. Так что без всякого плана мы с Ириной просто пробирались по городу на юг, к «воде».

Город удручал. Грязный, неухоженный, водители нервные, дорожное движение организовано своеобразным, неудобным способом. Но все-таки нам удалось добраться до какого-то залива или бухты, где в маленьком порту как сельди в бочке швартовались скромные лодки и обшарпанные катера. Явно место было не престижным, вокруг теснились старые, облупившиеся дома.

Но все-таки мы заметили то что искали: вывеску рыбного ресторана. Нам повезло, и недалеко даже нашлось местечко для паркинга.

По французски ни я, ни жена еще не говорили.

Внутри ресторанчика нас встретил сам владелец. Он выглядел великолепно и фактурно: на широком пузе длиннющий резиновый фартук, в руках нож (он точил его, стоя за прилавком) пышные усы, на ногах резиновые сапоги. За спиной марсельского усача располагалась барная стойка, несколько столов и разномастные стулья, и никого из посетителей. Как раз самое то, что надо.

Такая аутентичная картина развеселила нас, и мы приветливо спросили месье, не найдется ли здесь чего-нибудь перекусить. Он тоже был рад улыбающимся клиентам, и сказал, что конечно, он сделает нам сэндвич.

— Нет, нет. Не надо сэндвич. Есть ли у Вас что-нибудь рыбное? Лучше всего «буйабес».

— Буйабес? Это надо заказывать заранее. Закажите сейчас, и я завтра вам сделаю.

— Завтра? Но мы хотим есть.

— Я же говорю: сделаю вам сэндвич.

— Спасибо, но мы хотим нормально пообедать…

Усатый гигант разозлился:

— Пообедать? Но уже полпятого!

— Ну и что?

— Как «что»? Это у себя в Англии ты будет жрать когда хочет! Здесь, во Франции, вы будет лопать вовремя! В 13.30 кухня закрываться. Повар уходить, и всё. Закрыть. Мерде.

— И что нам делать?

— Откуда я знаю? Жрите сэндвич!

— Нет.

— Ну и идите тогда отсюда.

Ошарашенные мы вышли на улицу.

Других мест рядом не просматривалось и мы в состоянии легкого шока побрели вверх по какой-то улице.

Квартал был явно нехорошим. Многие магазины закрыты железными шторами-ставнями, над асфальтом и плиткой улиц летал мусор, стены исписаны граффити. Белых лиц почти не встречалось. В тесных кафе сидели мужчины, преимущественно арабской внешности, и пили кофе, от скуки внимательно разглядывая прохожих.

Я постарался запомнить улицу и перекресток, мы свернули направо и пошли на север. Потом окружающий пейзаж улучшился. Появились хорошие, аккуратные фасады, сквер с фонтаном. Однако ресторанов не попадалось, и мы продолжали прогулку.

Вдруг на углу улицы и площади со сквером я заметил вывеску антикварной лавки. Нечто вроде «Марсельские Антикварные (товары)» («Марсей Атиките»).

Ну раз уж такое дело, и было ясно, что в этот странный район мы больше никогда не вернемся, инстинкт охотника заставил меня тронуть Ирину за руку и показать взглядом на магазин. Она кивком и с улыбкой согласилась.

Дверь при входе брякала старинным колокольчиком, когда посетители открывали ее. Поэтому когда мы вошли в пустой зал, из недр заведения, откуда-то снизу на встречу нам вышла женщина средних лет. По виду она была приветливой, и говорила по английски с забавным французским акцентом. Таким сильным, что трудно было ее понимать.

Как и всякий продавец прежде всего она пыталась определить, что именно можно нам всучить. Заведение оказалось довольно богатым своими запасами, и там продавались совершенно разные работы – от арт-нуво до барокко. Рисунки и живопись.

Мебели и разных поделок в этой лавке к продаже не предлагалось. То есть, мы попали в более или менее специализированный магазин, и поэтому стОило порыться в его закромах и всё осмотреть повнимательнее. Здесь могли, в теории, найтись какие-то интересные вещи.

В 1997 году еще не было наплыва русских туристов с толстыми кошельками, и мадам пока не выработала у себя навыки предлагать нам «маринистов».

Маринистами называют художников, умело изображавших море и морские пейзажи. Все они чрезвычайно похожи по стилю и манерам на Айвазовского, причем некоторые даже превосходят его. Я помню, морского добра в той лавке было довольно много. Наверное, наши соотечественники сейчас уже все подмели под чистую. На подобное у нас в стране сформировался большой спрос еще со времен СССР. Пейзажи Айвазовского висели в общественных банях, а так же печатались в учебниках. Поэтому в сознании подросших поколений они остались как нечто ценное и музейно-значимое.

Я сказал женщине, что нас интересует старое европейское искусство. И рисунки, и живопись.

— Что Вы подразумеваете под «старым»?

— 18 век и ранее…

— Вот здесь смотрите: это итальянская работа, Клеопатра… Могу предложить Куапеля, но он, как вы понимаете, довольно дорогой, очень приличный размер. У нас здесь только фотографии. Если Вы реально интересуетесь, мы назначим встречу…

— Да нет, пожалуй. Если Ваш Куапель атрибутирован, мне он не по карману все равно. Тем более мы здесь проездом.

— Да, месье, наш Куапель имеет превосходный провенанс, и все заключения экспертов…

— Ну что же, поздравляю Вас.

— Мерси.

Между нами установился контакт и взаимопонимание.

Женщине явно хотелось продолжить беседу, и когда мы осмотрели все в двух небольших комнатах, она позвала нас в запасник.

Там в специальных выдвижных стеллажах хранились работы, которым пока не нашлось место на стене галереи. Она стала выдвигать одну за другой металлические рамы, на которых размещались картины. А мы с Ириной быстро просматривали их.

Вдруг продавец вытащила вперед ногами холст, к которому явно не прикасалась рука реставратора уже лет сто. Да и сам он хранился все это время весьма небрежно. На картинке с дырами и подтеком была изображена девочка, ребенок, в пышном платье начала 17 века.

Ее лицо показалось мне странно знакомым, но я не успел отреагировать, женщина задвинула раму и выдвинула следующую.

— Извините, можно мне глянуть на девочку еще раз.

— Какую девочку?

— Ну вот из этого ящика.

— А, да. Конечно. Состояние у нее не очень, но можно потом отреставривовать, я думаю, это не сложно.

Она вынула работу из стеллажа.

Сюзанна. Сюзанна Жербье. Не было никаких сомнений. Эту девочку зовут Сюзанна. Наверное копия Рубенса? Сюзанна Жербье – один из его центральных персонажей.



Мозг включился и заработал как компьютер киборга:

Сюзанна Жербье. Дочь Деборы Кип и Бальтазара Жербье. Балтасар Жербье – придворный английский художник, дипломат, шпион и сволочь. Близкая связь П.П. Рубенса. Сюзанна фигурирует в качестве центра композиции на картине Рубенса «Дебора Кип Жена Бальтазара Жербье и ее дети». Огромная картина хранится в Вашингтонской Национальной Галерее. Авторская копия полотна еще большего размера находится в Лондонской национальной Галерее.



Сюзанна Жербье так же представлена на картине ПП Рубенса «Аллегория Войны и Мира» полотно хранится в Лондоне.




(Тогда я не вспомнил, да и не знал, что еще один портрет Сюзанны хранится и в частной коллекции Лорда Спенсер-Черчилля, (отца Принцессы Дианы) в Алторпе.)

(вот он на стене, за люстрой… :-). Плохо видно, правда. Я не знаю почему фотка такая маленькая.
Есть рисунки Сюзанны и в коллекциях Эрмитажа. Рисунки не очень…

Копия? Я взял работу в руки. С первого взгляда было понятно: это не копия. Это этюд. На ощупь тоже этюд.

«Стоп. Тормози. Делай равнодушное лицо и тормози.» Приказывал мозг. Очевидно, я подчинился: движения мои стали вялыми, лицо скучным. Ирина сразу почувствовала перемену. Она с тревогой глянула на меня, а потом на картину. Я неспеша перевел взгляд на нее. В зрачках ее глаз превратившихся в два ствола я прочел те же мысли, что чувствовал и сам.

Я медленно развернул картину изнанкой.

«Черт. Невозможно чтобы они не правильно ее датировали: холст начала 17 века, характерное плетение, характерные нити, обычные для тех лет и очень «говорящие» огрехи текстильщиков. Все в пыли. Картина лежала несколько десятилетий в чулане, и ее никто даже не «пропылесосил».

«Тормози». «Не горячись». «Убедись, что это этюд».

«Найди не менее пяти объективных признаков, но пошевеливайся и не мешкай» — Диктовал мне мозг.

Я быстро разложил все что смог по полкам:

Признак номер один: Техника «Алла прима». Красочные слои набросаны на неподготовленный холст. Так пишутся спонтанные зарисовки кистью, но не картины. На просвет холст выглядит как звездное небо из-за дырочек: краска не заполнила ячейки ткани, значит, там нет грунта или его совсем мало.

Признак номер два: Красочных слоев всего два, местами вообще один. Так картины не пишутся. Тем более копии. Только спонтанные этюды.

Признак номер три: На картине рукой великого мастера изображено лицо ребенка. Очень сложная задача сама по себе, но к тому же это лицо узнаваемо, чрезвычайно близко к изображению на известных картинах. Иначе говоря: изображение на этюде и изображение на картинах это копия одного с другого. Но копию невозможно сделать путем применения техники этюда. Копии делаются осторожными мазками, и наложением многих слоев. Значит, перед нами оригинал. Удачный набросок с живой натуры. Картины – это копии с этюда, что совершенно нормально и логично.

Признак номер четыре: все мазки длинные, размашистые. Это признак мастерства, потому что результат получился безошибочным: вся фигура и особенно лицо выглядят гармонично и естественно. Копии не делаются широкими длинными мазками. Так делаются только наброски с натуры.

Признак номер пять: На этюде мы видим исправления сделанные художником по ходу наброска. Не замазанные следующим красочным слоем и не откорректированные. Это значит, что набросок сделан с живой модели, а не с уже написанного оригинала, художник находился в творческом поиске. Результат ему не был известен в процессе работы.

К тому же существуют и шестой, и седьмой, и восьмой аргументы… Такие, которые были мне недоступны в магазине и по памяти. Все-таки, даже «прошитый» мозг имеет предел.

Действительно, как потом подтвердилось, этот этюд на самом деле послужил оригиналом, источником для написания нескольких картин. Но художники, работавшие на папашу Рубенса в его ателье, не копировали Сюзанну с этюда на большие картины безупречно и идеально точно. Какие-то детали изменялись все равно. Так вот: На картине «Аллегория Войны и мира» у Сюзанны присутствуют в облике элементы (бусинка и расположение волос) которых нет на картине «Дебора Кип и ее дети». Зато на Картине из Вашингтона у Сюзанны есть детали, которых нет на изображении из Лондона.

При этом на нашем этюде из Марселя присутствует полный набор: все, что есть в Лондоне и в Вашингтоне, все эти детали вместе представлены на этюде.

Так что если кто-нибудь возьмется утверждать, дескать, «перед нами не оригинал оригиналов, а копия с них», тогда ему придется объяснить, кому именно и как посчастливилось собрать в одном месте несколько больших полотен Рубенса с Сюзанной, а потом легко и непринужденно изобразить компиляцию разных деталей на одной маленькой «копии» да еще используя технику присущую этюдам.

Да. Сомнений не осталось. В моих руках этюд Рубенса, его собственноручная работа, в отличие от сотен «Рубенсов» из лучших музеев мира, написанных его подручными в ателье, под присмотром Мастера.

И тут вихрь мыслей остановился, в районе солнечного сплетения я почувствовал спазм, а потом холод страха разлился по жилам: вот он, этот этюд… Но ведь мы его еще не купили…

Я быстро прикинул, сколько вообще у нас есть с собой денег. Возможно придется продать машину? Но как? Или нет, если что, лучше организовать перевод денег из Чехии. Лишних средств нет, придется как ни будь выдрать из бизнеса.

Я, очевидно, напряженно размышляя, впал в ступор, пауза затянулась, и Ирина не стала дожидаться, когда я выйду из столбняка. Она просто спросила, как мне показалось, намеренно туповато:

— А сколько стоит эта картина?

— Вам понравилось? Да, вы правы, в хорошей раме, если ее отреставрировать, она будет смотреться очень мило. Сейчас, посмотрю.

Женщина подошла к столу, и открыла какие-то папки. Потом стала искать на компьютере. Сердце у меня глухо билось.

— 16 500 франков, месье-дам.

— Вы принимаете кредитные карты?

— Да, конечно, без проблем.

16 500 франков это чуть менее 3000 евро, на сегодняшние деньги. Такую сумму мы могли заплатить сразу и без напряжения. Я вышел из комы.

— Мадам, картина очень милая. Мы ищем картинку в детскую комнату. Вот эта прямо очень подходит нам. Но холст в ужасном состоянии, реставрация будет стоить не менее 1500 франков, а может быть и больше. Дороговато, все-таки…

— Месье, я могу Вам сделать скидку 1000 франков, и это максимум. Картина довольно большого размера, очевидно 17 век.

— Хорошо. Ладно. Мы согласны. Да, дорогая?

— Ну ладно, я не возражаю, раз ты решил, пожала плечами моя лиса-жена.

Я боялся спросить продавца о Провенансе. Вообще боялся лишнего сболтнуть, и поэтому молча сопел, пока она выписывала нам счет-фактуру, «прокатывала» карту и копировала себе в архив наши паспорта.

Когда антиквар наконец уладила формальности и приняла платеж, то принялась упаковывать этюд. В загашнике магазина кстати нашлась картонная коробка примерно подходящего размера. Этюд поместили внутрь, проложив пустоты пупырчатым полиэтиленом, а холст проложили шелковой бумагой. И еще коробку зачем то она завернула в крафт, обвязав бечовкой.

В этот момент я решился и все-таки спросил про владельца работы, и вообще о происхождении картины. Но ничего толком женщина-продавец сообщить не смогла. Видимо кто-то принес этюд сюда не так давно, причем в лавке в тот момент работала не она, а ее «коллега». Коллега осмотрел (осмотрела) эту картинку, вместе с владельцем оценили ее, сделали запись в своих учетных книгах, вот и всё.

«Они слепы». Только и подумалось мне.

С коробкой подмышкой мы с Ириной прямиком отправились к своей машине, забыв про голод и интуитивно гонимые одной общей мыслью – скорее смотаться отсюда, из Марселя и вообще из Франции, пока они не передумали, или не случилось бы каких-нибудь обстоятельств осложняющих дело. Кто «они» мне и самому было не ясно.

Путь к машине мы нашли не сразу, пришлось немного поплутать по тесным улочкам прибрежного квартала. Но все таки уже через четверть часа я очнулся за рулем, на одной из запруженных улиц города.

Куда ехать в тот момент нам с женой было все равно, и мы решили двигаться на Восток более менее вдоль моря.

Надеюсь вам понравилось. Я жду книгу, которая описывает жизнь профессионалов из СССР, которые занимались такими поисками на пользу нашей страны.

3 комментария

vashchenkov
Кому понравилось? :)
Natalija
Чет они прям такие не разбирающиеся…
А за Айвазовского обидно...))
vashchenkov
Кто не разбирающиеся?
В каком смысле не разбирающиеся?
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.