Вертикаль риска

В минувшие десятилетия многим в интеллигентском Обнинске доставалось по две никак не пересекающиеся жизни. Одна – казенная, с ее тоскливыми собраниями, вымороченными соцобязательствами и экономически бессмысленным «шефством» над аграрной периферией. И параллельно – другая, казавшаяся единственно и естественно подлинной: честные кухонные споры, полузапретная западная музыка, а то и небезопасный самиздат в едва читабельных третьих и четвертых ксерокопиях. И, конечно, радиоголоса.

Сергей Юрьенен
Сергей Юрьенен в Вашингтоне

«Поверх барьеров» – такое название получила легендарная программа, которую создал и вел тогда на «Свободе» писатель Сергей Юрьенен. Рвущийся сквозь глушилки тонкий, слегка ироничный разговор о настоящей, не подцензурной, литературе. О противоречивых культурных трендах по обе стороны «железного занавеса». О коллегах и друзьях, которые в тяжелые для себя времена на чужбине находили спасавший от забвения приют у микрофона рядом с ведущим.

Первая книга Юрьенена в СССР – «По пути к дому» – стала и последней. Ибо дом оказался в иных краях, а путь к нему выпал тернистым. Молодой автор, только что принятый в СП, успешно возносимый по редакторской лестнице в «Дружбе народов» и постепенно делавшийся «выездным», в чем помогал и его раздражавший власти международный брак с дочерью генсека испанской компартии Ауророй Гальего, во время поездки по гостевой визе во Францию в 1977 году внезапно попросил политического убежища. Писатель заявил о неприемлемости выбора между конформизмом и подпольем.

А вскоре и на Западе не без труда пробился к читателю первый – сенсационный и скандальный, по самым диссидентским меркам диссидентский – роман «Вольный стрелок». За ним последовали «Нарушитель границы», «Сын империи», «Сделай мне больно», «Дочь генерального секретаря» и многие другие произведения. Пришла литературная слава.

Вынужденно покинув в 2005-м радиостанцию, которой отдал четверть века, романист обосновался в Америке. Работает над новыми книгами, а через созданное им небольшое частное издательство «Franc-tireur USA» продолжает в новом качестве свою пожизненную двуединую писательско-просветительскую миссию, активно продвигая современную русскую некоммерческую прозу.

Сергей Юрьенен не заставил себя долго уговаривать ответить на несколько вопросов. Про Обнинск он знает и называет его «городом с крепкими корнями». Заметим, те корни свободомыслия, которые имеет в виду писатель, были изрядно порублены в конце 60-х, когда новоявленный губернский эмиссар упоенно громил местные научные школы и неформальную общественную жизнь. Но коль скоро память о них длится и почти полвека спустя – значит, чего-то стоили.

— В «Нарушителе границы» у вас есть головокружительный – во всех смыслах слова – эпизод: главный герой стоит в здании Московского университета на подоконнике 18-го этажа и многозначительно глядит вниз. В вашей биографии действительно случился такой рискованный момент?

— Когда я впервые задрал голову на Главное здание, – на пирамиду, шпиль, звезду, – вся предыдущая жизнь отпала как горизонтальная. Мне было 16 лет. Вертикаль МГУ обещала настоящий риск. И обещание сдержала, когда я поступил и стал обитателем ГЗ. Да, я стоял в оконном проеме – правда, не 18-го, а 17-го этажа. Созерцал пространство Ленгор. Вошел сосед. Сквозняк из коридора привел в движение оконную раму, которая могла бы меня вытолкнуть прямо в небо, если бы я вовремя не вышел из транса и не ударил первым. Поэтому ничего из ряда вон выходящего (вылетающего) не произошло. Как до этого момента, так и после этого имели место в жизни другие окна и другие этажи. Юность, это риск и есть. Как образ жизни. Когда не задаешь себе вопроса: «Не рискнуть ли?» Не впадаешь в паралич от мысли: «А ведь на карте моя единственно-неповторимая…»

— А как возникла идея стать писателем? С чего всё началось?

— Однажды перед вылетом в Питер я купил себе в аэропорту записную книжку и карандаш. Мне было 11 лет.

— Название вашего романа «Вольный стрелок» стало – во французском варианте – сетевым псевдонимом Сергея Юрьенена, дало имя вашему издательству в США. Что для вас значит этот образ, и почему он такое особое место в жизни занял?

— Добросовестный ответ на этот вопрос потребовал бы объема в еще один роман. Я до сих пор так и не услышал оперу Карла Марии фон Вебера, но не могу не упомянуть этого немецкого «фрайшютца», вольного стрелка, как предтечу моих собственных лейтмотивов, явленных в первом романе и сопровождающих меня по жизни. Воля, или, выражаясь сдержанно, оперативная свобода в борьбе с общим врагом – только один из компонентов этого образа. Василий Павлович Аксенов, который был энтузиастом моего «Вольного стрелка» и повсюду его рекламировал, спросил однажды, не вдохновлялся ли я пастернаковским «Рослым стрелком, осторожным охотником…» Not exactly. Но призрак с ружьем на разливе души, который явился мне в Париже, смею считать, не рассеялся и продолжает держать моих персонажей под своим прицелом.

— Ваша литературная и человеческая судьба связана с Россией, Европой, а теперь и с Америкой. Насколько влияет на писателя среда – языковая, культурная, бытовая? Меняется ли авторский почерк под ее воздействием? В свое время вы изобрели жанр евроромана – получит ли он какое-то дальнейшее развитие в вашем творчестве? Или, может быть, теперь на очереди некая более американская, скажем так, форма?

— Тут нет прямых параллелей. С Америкой подтекста, недосказанности и эффективного «пробела» я намного больше был связан в Старом Свете, в СССР, в Париже, в Мюнхене, – в традиционных ареалах «растечения по древу», избыточности, многословия. Вот эта Америка экономного лаконизма и привела меня в свое время к евророману. Я не претендую, конечно, на патент: в конце 80-х можно было предвидеть и популярность приставки «евро», и то, что книжки в Европе станут короче и сгущенней. Последний евророман я написал в мой первый американский год, это «Суоми», напечатан в «Знамени». Что касается моего текущего, то не могу не констатировать факта обретения свободы в Соединенных Штатах – и в первую очередь, от собственной стилистики. Впрочем, начинал я, можно сказать, что с «кирпичей»: «Вольный стрелок» объемистая книга. Стало быть, пройдя горнило лаконизма, сводим концы с концами, возвращаемся к «длинному дыханию» и попыткам при всей обстоятельности изложения удержать интерес того, кто сие прочтет.

— И здесь мы плавно выходим на банальный, но неизбежный замыкающий вопрос – о творческих планах. Каковы они?

— Благополучно выпустить новый роман «Dissidence mon amour» — «Диссидентство моя любовь». Это 600 с лишним страниц про Париж. И заняться вторым «американским» (первым был «Линтенька, или Воспарившие», получивший в 2009-м «Русскую премию»).

P.S. Добавлю, 4 марта 2011 года это интервью вышло в Обнинске, в газете «Час пик», а уже через пару месяцев у писателя свершился план «благополучно выпустить». Прочитав «Диссиданс», я тогда же по горячему следу нечто сбивчивое сказал о книге, и автор даже отметил это как первый сетевой и вообще публичный отклик на его новый роман. Вот эта, конечно, никоим образом не рецензия — а просто выдох после глубокого вдоха:

Читалась долго – не оттого, что тяжело написана. Не сконденсированный евро – увесистых шестьсот страниц. Но и не размер тут имеет значение.

Книги, явленные автором прежде, в меня вливались залповыми водочными стаканами, а эта оказалась сродни активно в ней фигурирующему бургундскому – по неспешно смакуемому бокалу-другому на вечер.

Из чего не следует, что предыдущие вещи более русские, новая же – скорее французская, согласно названию. Нет, все они – разом и русские, и европейские, и американские. И тем ценны, но еще превыше – тем, что в этом мирогражданстве русскость все же берет безошибочный верх, благодаря или вопреки.

Но у этого романа – особая химия, долгое терпкое послевкусие, которое хочется длить еще, оттягивая неизбежный миг, когда перевернется последняя страница, герой отбудет пока что в Мюнхен, а я, читатель, наверняка останусь здесь.

В составе букета пусть разбираются литературоведы – мне же довольно и смутного ощущения.

Могу, конечно, заблуждаться, но книга, думаю, еще острее прежних очень острых: не сугубо вербально, не публицистично – а по-настоящему проникающе. Прямо и пряно.

Финишные главы показались, впрочем, чуть затянутыми – но, видно, требовалось не обозначить и не резюмировать, а просто выдохнуть и выговорить всё. И я, читатель не упертый, принял – as is, как есть.

И эмигрантские склоки-перипетии, и персональную одержимость свободой, и – воспринятую мной как, может быть, самое важное, уж точно самое щемящее в изощренной сюжетной полифонии – семейную историю: не стану наскоро и плоско именовать ее драмой, пусть будет так – история.

Роман о любви к диссидентству не пошатнул моего пристрастия – вызванного и собственным близким, хотя во всех смыслах отнюдь не столь высотным, опытом – к «Нарушителю границы» – или особенного отношения практически к любой отдельно взятой книге Сергея Юрьенена. Но сразу прочно встал на общую с ними почетную полку. Ибо без диссиданса, проявленного или скрытого, вольного или пусть даже невольного, немыслимо и мое поколение, шедшее за автором впритык, следом, и помнящее, как все происходило – по эту сторону или по ту, кому как повезло. В те самые ночи, когда я ловил «Свободу» на свистящем транзисторе «Рига».

Хроника времен – аллюзия непредумышленная да простится – Александра Андерса (фамилия, как подмечено в романе, трудна – на слух без айдентити кард не запишешь) стала с этой книгой гораздо полнее. Но, по счастью, от завершения далека.

Книга, к прочтению всячески рекомендуемая:
Сергей Юрьенен «DISSIDENCE MON AMOUR» [ДИССИДАНС МОН АМУР]." Franc-Tireur USA, 2011.

P.P.S. Книги Юрьенена у меня, в основном, в электронном виде – частью куплены, частью скачаны на периодически устраиваемых его американским издательством бесплатных раздачах. Любителям е-книг прекрасно известны и другие сетевые возможности, о которых здесь не буду. Бумажная есть всего одна – подаренная автором «Линтенька». В России эти книги, конечно, не массовый товар, лежащий на прилавках, но при желании кое-что можно найти – через «Озон», например.

12 комментариев

boiko
топик посвящается Татьяне Михайловне Котляр — надеюсь, ей понравится. следующий будет посвящен Нике Аникиевой. девушки же хотели — вот сами и виноваты, обычно так.
комментарий был удален
комментарий был удален
комментарий был удален
kev
Статья вызвала у меня неоднозначную реакцию.
Я не участвовал в кухонных спорах.
Но с людьми, которые это делали встречался и многих уважаю, некоторые мои друзья.
Но с другой стороны современную оппозицию, вышедшую из этой же кухни глубоко презираю.
Вот и возникает вопрос: а была ли политическая кухня полезной?
boiko
она просто была. это исторический и жизненный факт.

а кто откуда вышел и кто куда пришел — вопрос отдельный. Михаил Ходорковский был благополучным комсомольским аппаратчиком. а одним из виднейших диссидентов (хотя он и отрицал свою принадлежность к ним) и самых жестких критиков советской системы, высланных из СССР, был великий русский патриот Александр Зиновьев. все не так однозначно.
kev
Разумеется, была и я тому свидетель. Я не пытаюсь выполнить систематизацию явления, излагаю собственные сомнения.
Меня интересует логика развития диссидента.
Не стану указывать пальцем.
Начинают они достаточно здраво.
Но постепенно сопротивление становится образом жизни, а человек бесполезным существом.
Сразу предупрежу.
Я — совок, воспитанный п/я.
kev
Несмотря на сомнения, материал одобряю.
Но получили от меня только один балл.
Так меня сейчас ценят на форуме.
kev
Я, однако, понял, что меня смутило в статье.
Ограниченность.
Жизненное многообразие не сводилось к упомянутым категориям.
Я могу назвать многое другое.
С точки зрения многих моих друзей кухонные революционеры всегда выглядели пустозвонами.
boiko
Евгений Васильевич, если покажете мне хотя бы одну статью, в которой отражено все жизненное многообразие, буду чрезвычайно благодарен ) а этот текст вообще-то на 90% о литературе, а не о кухнях и не о революциях. но за одобрение спасибо. а что касается балльной недооценки, то, надеюсь, администрация за это ответит )
kev
Если ей интересно, пусть отвечает.
Всеобъемлющую статью не знаю.
О литературе рассуждать не могу, упомянутых авторов не знаю.
Просто делюсь возникающими мыслями.
И литература однажды меня потрясла, потребовала перестройки мышления.
Я ведь был активным комсомольцем, что не помешало мне трижды побывать на грани исключения.
И однажды я прочитал «Один день Ивана Денисовича».
Я всегда с большим уважением относился к армии и сейчас так же отношусь.
И когда бывший герой Советского Союза полез на столб исправлять радио, я впервые задумался.
boiko
я понимаю. тут вообще-то дело в том, что как раз в силу жизненного многообразия, особенностей личного опыта почти каждый из нас мог быть одновременно активным комсомольцем и на грани исключения, а то и полного инакомыслия, мог не раз заново переосмысливать и переоценивать даже вроде бы базовые, устоявшиеся вещи, не говоря уже о частностях. поэтому я бы не пытался искать какую-то единую логику развития диссидента, или лоялиста, или еще кого-то — у каждого свой путь и своя логика. да, конечно, есть и относительно типичные явления, но в каждом случае находятся и обратные примеры, как я чуть выше привел про Ходорковского и Зиновьева. именно вследствие жизненного многообразия, это вы очень точное выражение подобрали.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.