Небо, вода, камни

В чем правда художника Василия Трушкина.
Трушкин подобен японскому мотоциклу – заводится с полоборота. Тот, кто с ним разговаривает впервые, может испугаться – одержимый. Потом, правда, привыкаешь. Возник с ним как-то недавно разговор о копиях:


– Хороший мастер скопирует, что угодно, любую картину – говорю ему.

– Нет! – взвинчивается Трушкин – Ничего подобного! Вот смотри, – и он ведет меня к знаменитому портрету геолога на стене мастерской. – Вот это, – показывает детали картины, – я повторю, и это тоже. – А вот это, – палец идет по части лица, – никогда не смогу. Да, это я сам написал. Но, понимаешь, это случайное стечение обстоятельств, все родилось импульсивно. Невозможно проанализировать, как это получилось. А стечение обстоятельств не повторить никогда! – последние слова художник артикулирует четко, фразу рубит, будто стоит за кафедрой.

Дорога в небоДорога в небо

– Погоди, погоди – я тоже начинаю заводиться. – А как же Ярошенко сделал то ли восемь, то ли двенадцать копий со своей «Курсистки»?! Одна из них в калужском музее висит. Почему он мог?

– А Саврасов сколько сделал копий со своих «Грачей», знаешь? А? – Василий Михайлович говорит уже примирительно и смотрит на меня снисходительно. – Но все они не-мно-го раз-ны-е – втолковывает мне как ученику художественной школы. – Я тебе сейчас интересный пример приведу. Знаешь предсмертный автопортрет Карла Брюллова 1848 года? Ну, знаешь – где он в кресле с рукой на подлокотнике. Тебе в Третьяковке скажут, что у них подлинник, и в Русском музее скажут то же самое. Но не может быть двух подлинников! Брюллов не мог успеть, он умер через два месяца. А я тебе точно скажу: подлинник – в Третьяковке, а в Русском – очень хорошая копия, написанная другим художником. Предполагаю, что это сделали для полноты коллекции и держат в тайне. Обыкновенный зритель не заметит разницы. Но я-то зритель необыкновенный!

Я в ответ молчу, слушаю, чуть ли не раскрывши рот – интересно же!

Портрет ДочериПортрет Дочери

А Трушкин продолжает втолковывать:

– Однажды я был у великого нашего живописца Алексея Михайловича Грицая. Он писал весенний этюд, как сочится вода по прошлогодней траве. Смотрю – знакомая работа, такая же в Третьяковке висит. Оказывается, делает авторский повтор по заказу Нижегородского музея. – Вот уже год мучаюсь, – говорит. – Да, что вы, все прекрасно, – вежливо возражаю я. – Бросьте, батенька, – отвечает Грицай, – вода-то не журчит. А там журчит. И не могу добиться… А ты говоришь – любую работу можно повторить. Ни фи-га!»

Перекур. Но пауза длится недолго.

– А кое-кто черные квадраты рисовал, – опять раззадориваю художника

– Не надо эту тему затрагивать, оставь ты этих мошенников в покое, – Трушкин даже поморщился.

– Но в Русском же музее висит!

– Что ты мне сказки рассказываешь! – Трушкин взрывается, как свето-шумовая граната. – Это теперь шедевр Третьяковки! Зал под него освободили! Рядом с иконами!!!

Художник Василий ТрушкинХудожник Василий Трушкин

– Ты голос-то на меня не повышай, я тоже орать умею! – во мне просыпаются такие же учительские нотки. – Я своими глазами видел «Черный квадрат» в Русском музее!

– Да бесит меня это!!! Искусствоводы и животноведы! Надо просто взять и почитать, что такое Малевич, каков его жизненный путь, что он думал об искусстве. Не хочу о нем говорить, противно, не моя ипостась. Почему мы не умеем гордиться своей славной историей? Своими подвигами, мыслителями, писателями? Нет, мы обязательно должны вытащить на свет божий гадость, квадраты всякие. А я не представляю русское национальное искусство без «Трех богатырей». Да, сказка. Да, где-то наивно. Но я этих трех богатырей вижу возле каждой пивной, это национальные психологические типажи! Гайдай же гениально их срисовал в своих фильмах!

– По-твоему, Вицин Алешу Поповича воплощал что ли?

– А ты не видишь, что они один к одному?! – Трушкин заливисто смеется. – Я хочу тебе сказать, насколько точно Виктор Михайлович Васнецов увидел это. Да и человек по имени Исаак Ильич Левитан вряд ли бы смог нарисовать черный квадрат…

Лучистая РечкаЛучистая Речка

Я вопросительно поднимаю брови, и художник, понимает меня:

– Он насквозь пропитан русским духом. Человек, выросший в русской среде, оказался способен выразить идеал нашей природы. И национальность здесь абсолютно не причем. А Малевич, между прочим, заявлял: «Расстрелять Растрелли!» Комиссар, черт его подери…

– Любимый художник у тебя есть? – сворачиваю беседу в миролюбивое русло.

– Скажем так, у меня есть любимые произведения. У автора не может быть все ровно. Но есть великие взлеты. Мне очень нравится «Христос в пустыне» Крамского. Ну-ка сядь, как он на картине сидит, скрести пальцы… Неудобно тебе? Больно? Скрещенные пальцы очень трудно писать! А они в центре композиции! Над чем скрещены руки, помнишь?

Долина реки ХамбальюДолина реки Хамбалью

– Там камень, по-моему…

– Да, камень, в виде яйца, стоящего на тыльной стороне. Камень – это символ нашего мира. Какая пластичность изображения, какая глубокая философия! Она проходит через века. Когда Крамской писал, он думал о крушении нравственных ценностей, а мы сейчас думаем, глядя на его картину, о крушении мира и цивилизации. Эту мысль в его картине может прочитать только грамотный зритель. Вот об этом должны рассказывать искусствоводы и животноведы, а они очень не любят Крамского. А еще, к сожалению, мы забыли многих советских художников. Было немало мастеров, творивших вне идеологии, прекрасных живописцев. Вспомнить хотя бы Евсея Евсеевича Моисеенко. Есть у него картина «Победа». Сейчас я тебе репродукцию покажу…

Трушкин долго ищет нужный альбом, долго его листает – и вот. Никакого обычного пафоса, стрельбы и радости – один солдат поддерживает другого, раненого. «Это же «Снятие с креста», узнаешь?» – спрашивает Трушкин. Как не узнать…

Камни ВангыраКамни Вангыра

– Скажи, перед какими местными художниками тебе хотелось бы снять шляпу?

Вопрос застает Василия Михайловича врасплох. Он несколько раз щелкает зажигалкой, раскуривает сигарету, опять морщится, дипломатично и одновременно искренне говорит:

– Вон видишь на стене небольшая репродукция, узнаешь? Да, это Алексей Тихонов. Автопортрет с женой – вечная тема.

– Сколько ему было?

– Он ушел 34-летним в 1979 году…

– Давай-ка теперь о тебе. Что нового в жизни?

КижиКижи

– В августе выставка была в Боровске, скоро будет в Малоярославце, совместная с калужским художником Владимиром Арепьевым. Мы решили ее назвать «Маленькие картины». Они у нас на выставке, действительно, будут маленькими. Почему? А небольшую работу продать легче.

– Ты по-прежнему пишешь мрачные картины?

– Откуда вы все взяли, что у меня мрачная живопись? Вот смотри – «Дорога в небо» называется. Нет деревьев, нет зелени. Только камни и небо. Вечность. Я очень люблю бывать на Севере. Там природа нетронутая. Понимаешь, первозданная – в прямом смысле слова. Там Божественный замысел чувствуешь. От величия дух захватывает! Да, природа суровая. Но никак не мрачная. Ни разу! Я всю жизнь свою пытаюсь передать ее величие – камни, воду, небо.

– Еще на Север поедешь?

– Конечно, поеду. Я без него не могу…

Когда мы уже простились, пришла такая мысль. У меня дома немало альбомов с репродукциями. Самый тяжелый по настроению – «Русская живопись XIX века». Там сплошной «жесткач», как бы сейчас сказали. Получается, что Василий Трушкин – продолжатель. Настоящий русский художник. Миссионер.
Текст: Александр Белов

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.