Персона номера: Олег Демидов

Театральный турист.





Впереди — лето. Многие люди отправятся в разные концы света, чтобы… увидеть Париж и уморить потом рассказами всех друзей, прокатиться на велике по Амстердаму и насмехаться после над русскими велодорожками, прогуляться по пляжам Гоа и повстречать там «кучу народа из Обнинска». Да мало ли поводов купить билет на самолет и превратиться в перелетную птицу с визой в клюве!

Туризм бывает разный: «оллинклюзив-обжирательный», «в список достопримечательностей нос утыкательный», «шубы покупательный», «под фермера косячный» и так далее. А еще среди толп с чемоданами и загранпаспортами встречаются представители редкого вида – театральные туристы. Это люди, которые мимо пляжей, памятников и магазинов спешат в театр. Зачем? Об этом мы поговорили с режиссером обнинского театра «Деми» Олегом Демидовым, который как раз и является театральным туристом. Он побывал на спектаклях во многих странах (Польша, Германия, Италия, Голландия, Швеция, Швейцария, Франция) и убежден, что лучшие образцы театрального искусства можно увидеть только в Европе.

В этом году обнинскому детскому театру ДЕМИ исполняется 26 лет. Четверть века назад мэром Обнинска был Юрий Васильевич Кириллов. И, вопреки всем стереотипам, этот человек любил не только серьезные взрослые дела, но и театры, в частности детские. Однажды он пришел на спектакль школьного театра «Василек» под руководством Олега Демидова и оказался таким благодарным зрителем, что к горячим аплодисментам добавил предложение сделать театр муниципальным. Так родился ДЕМИ.

В названии театра прячутся несколько смыслов. Самый красивый: аббревиатура ДЕМИ расшифровывается как «детство – естественная материя искусства». Самый очевидный – созвучие названия театра и фамилии режиссера. И, наконец, самый когнитивный – «demi» в переводе с французского значит «полу». Сам режиссер любит называть свой коллектив полутеатром. «Это очень хорошо отражает суть и жизненный путь театра, — говорит Олег Демидов,- наш коллектив всегда был «половинчатым» — полудетским, полувзрослым, полупрофессиональным, полулюбительским, полутанцевальным, полудраматическим». Добавим к этому свои собственные наблюдения – полурусским.



— В спектаклях театра «Деми» всегда присутствовала иноземная атмосфера. Они – не русские по духу. Почему так происходит? Вы специально культивируете на своей сцене приемы европейской театральной школы?

— Да. Мне очень нравится европейская театральная школа: и ее традиции, и ее новшества. Мне повезло, что начало моей режиссерской деятельности совпало с началом перестройки. Рухнул «железный занавес», и в нашу страну стали приезжать прогрессивные труппы. Мы стали открывать для себя западный мир, в том числе театральный. Это произвело на меня очень сильное впечатление и заставило по-другому взглянуть на театр.

— Гастроли иностранцев оказались интереснее и сильнее постановок МХАТа?

— Нельзя сказать, что в конце брежневской эпохи русский театр был слаб. Это не правда. Будучи герметичным и очень традиционным, он в то же время был очень могучим и самобытным. Но на Западе театр развивался по-другому. Он сильно отличался от всего, что происходило здесь. И это не могло не поражать воображение. Очень хотелось брать пример именно с этих свежих, необычных, смелых вещей. При всех достоинствах русского психологического театра приемы заграничных артистов действовали на меня сильнее. Первый свой иностранный спектакль я посмотрел в Москве в 13 лет. Это был балет Мориса Бежара «Девятая симфония» на музыку Л. Бетховена. Он навсегда остался в моей памяти.

— Вы сказали, что европейский театр – другой. Что значит «другой»?

— Он был и остается более смелым и открытым. Я не буду оперировать таким определениями как «глубже» или «не глубже». Это как раз не факт. Но в спектаклях, поставленных западными режиссерами, — поразительная музыка, свобода, провокационность, чистая красота, обнаженное тело.

— В спектакле Ленкома «Юнона и Авось» тоже было обнаженное тело и поразительная музыка. Или в западных труппах как-то иначе обнажаются?

— Если уж говорить о спектакле «Юнона и Авось», эта работа, хоть и основана на русском сюжете, но сделана точно по лекалам западных мюзиклов. Яркий пример тлетворного влияния Запада. Не зря спектакль целый год не мог пройти цензуру. Боролись с Марком Захаровым изо всех сил, но он победил. Именно из-за своей иноземной природы постановка «Юнона и Авось» была так популярна в нашей стране в 80-х годах. Интересно, что спектакль до сих пор идет и собирает полные залы.

Западный театр очень сильно отличается от советского и российского. В нашей стране театр всегда нарративный, то есть со сцены неизменно рассказывается конкретная история с завязкой, кульминацией, развязкой и моралью. В европейских постановках – меньше смысловой структурности, больше воздуха, эмоций и работы на бессознательном уровне. Европейский театр использует совсем другие принципы: визуализацию, провокационные связи со зрительским сознанием, шок.

— Это же признаки массовой культуры в чистом виде…

— Массовая культура как раз и паразитирует на выдающихся достижениях искусства. Так что здесь нет ничего удивительного. Ушлые деятели масскульта всегда использовали плоды гениев для тиражирования и продвижения в массы. Весь американский Голливуд основан на использовании находок режиссеров элитарного, альтернативного кино. Поэтому признаки высокого театрального искусства и массовой культуры во многом совпадают. А уровень преподнесения – разный.

— Но если и в Россию стали привозить хорошие спектакли, и наши спектакли стали европеизироваться, зачем ездить на премьеры за тридевять земель?

— Да, действительно, когда наша страна «открылась», появилось очень много трупп, стремящихся работать по-западному. Это были полуподвальные, подвижнические коллективы, похожие на секты. Самая мощная из них – «секта» contemporary dance, современного балета. Все эти двадцать лет они пытались прижиться в России. Но на сегодняшний день у меня есть ощущение, что круг замкнулся. Русский театр снова вернулся в исходное, консервативное положение, потеряв при этом немного в качестве.
К сожалению, «прививки» западной культуры растворились без остатка. В частности современный балет в России больше не существует. И то, что в этом году «Золотую маску» за лучший балет дали спектаклю Большого театра «Весна священная», — лично для меня, очередное подтверждения регресса. Я был на этом балете, его невозможно смотреть, зрители разбегаются.

— Почему достижения европейской культуры не прижились у нас? Мы такие косные? Или не так восприняли?

— Мы такие косные. Пытались воспринимать поначалу, а потом как-то… Например, движение contemporary dance существовало в России только на деньги «Фонда Форда». Если бы не помощь этого фонда, никаких фестивалей ЦЕХ, мастер-классов и современных балетов не было бы. Нам «иностранная агентура» дала возможность познакомиться с современным балетом и принять его. Но ничего не осталось вообще, потому что это не нужно русским людям.



— Это свидетельствует о том, что мы не хотим развиваться, о нашей безвкусице или о том, что мы хотим сохранить свою идентичность?

— Это говорит о том, что мы не хотим развиваться, и о нашей безвкусице. Но, разумеется, все происходит под лозунгами сохранения идентичности. В результате на сегодняшний день в России очень не хватает настоящего современного искусства, поэтому я езжу на премьеры в Европу. Там люди не стесняются посредством творчества задавать себе и окружающим сложные вопросы.

— Но если театр ставит, например, «Преступление и наказание», разве он не задает сложные вопросы?

— Конечно, все сюжеты вечны и повторяются. Все театры мира ставят одни и те же произведения, но одни театры учитывают, что способы убийства старушек со временем меняются, а другие нет. Я к тому, что человек в разные эпохи по-разному пытается стать сверхчеловеком. И в европейском театре мы чувствуем разницу, а в российском мы чувствуем запах нафталина.

— Если мы возьмем Ромео и Джульетту, сделаем им татуировки и поместим их в пластиковый мир – это будет современный европейский театр? Или надо что-то еще сделать?

— Я как раз год назад был на премьере спектакля «Ромео и Джульетта» в немецком театре Шаубюне. У них получилась невероятно остроумная, совершенно злободневная постановка на тему, как современные дети переступают порог опасности, боли и смерти. Они добились своего стиля и нужной атмосферы совершенно хулиганскими средствами. Монах Лоренс ходил по сцене с канистрой ядовитого газа и дышал им для вдохновения, после чего продумывал все свои ходы по поводу других персонажей. У Джульетты была розовая спальня, как у Барби. Одевались на бал главные герои на свалке, доставая вещи из мусорных баков.

— Мусорные баки – это метафора чего?

— Современного состояния культуры, винтаж такой.

— На ваш взгляд, какие театры на сегодняшний день – образцы современного искусства?

— Про Россию, к сожалению, сказать почти нечего. Если 20 лет назад таким образцом был театр Анатолия Васильева, если 15 лет назад им был Малый драматический театр Льва Додина, если 10 лет назад образцом вкуса служила Мастерская Петра Фоменко, то сегодня для меня такого театра в нашей стране нет. Есть только режиссеры-фрилансеры, которые время от времени ставят качественные работы. Есть Театр Наций, где иностранные режиссеры ставят для Евгения Миронова. Но это в качестве исключения. Впрочем, в Европе таких театров тоже не много. Я знаю два и стараюсь не пропускать их премьеры. Это театр Шаубюне в Берлине и Новый театр в Варшаве. Ими руководят большие художники: Томас Остермайер и Кшиштоф Варликовский.

— Сейчас все, в том числе спектакли, можно посмотреть через интернет, лежа на диване. Зачем куда-то ездить?

— Можно же и салют, и коралловый риф смотреть по телевизору. Контакт с театральным произведением возможен только в зрительном зале. Можно, конечно, по какому-то треку понять, стоит ли смотреть целиком… Но дальше – только в театр. Например, спектакль Варликовского «Аполлония» в этом году я ездил смотреть в Минск второй раз. Я бы и еще поехал… Присутствовать на хорошем спектакле — очень острое ощущение.

— Из всех острых ощущений – какое самое острое?

— От спектаклей немецкого хореографа Пины Бауш. Когда смотришь ее постановки, ничего не понимаешь. Это спектакли, в которых полностью отсутствует внешнее действие, — режиссер и артисты даже не удосуживаются объяснять, что происходит. Но, тем не менее, от этих спектаклей остается сильное ощущение послевкусия. Когда смотришь работы Пины Бауш, кажется, будто ты стоишь перед картинами Дали или Пикассо. И никто не может объяснить, как она добилась этого. Вот лев ходит в зоопарке, и глаз оторвать невозможно. Или солнце садится над океаном, и тоже смотришь. Так же спектакли Пины Бауш. В них что-то происходит… Там крайне обострены чувства и обстоятельства. Когда автобус проезжает мимо аварии, абсолютно все пассажиры смотрят на то, что случилось. Люди вытягивают шеи, комментируют, тревожатся, наверное. Так же здесь. Невозможно оторвать глаз, потому что это важно и мощно.

И, наверное, именно поэтому у нас нет современного искусства – из-за его остроты. Считается, что русские люди так намучились за свою историю, что их ни в коем случае нельзя нервировать. А на Западе, наоборот, все сыто, спокойно, стабильно, и им хочется страдать – хотя бы в театре. Недаром все великие европейские спектакли – весьма дискомфортный процесс. То кровью сцену затопят, то краской кидаются, то орут.

— А! Так вот почему вы ездите в Европу. Вам не хватает страданий!

— Театр это и есть коллективное сострадание.

Текст: Екатерина Задохина

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.