Наследие Боровска и визуальный ландшафт. Часть 2

Росписи Овчинникова
До Владимира Александровича Овчинникова в Боровске, на 101 км, в 1956 г. появился его отец. Он до войны служил при военном штабе и в свое время, кстати, за несколько месяцев до рождения Владимира, загремел на 10 лет в лагеря и еще 8 – вольного поселения. В домике отца Овчинников поселился в 1996 г.

Рисовать всегда любил. А выйти с кистями на улицы Боровска его надоумил художник-график Вячеслав Черников – он где-то в Прибалтике видел росписи на стенах. Эльвира Николаевна Частикова, поэт и супруга, была «за». И вот, показав эскизы мэру А. Егереву и получив «добро», Овчинников взялся за дело. Со стремянкой часиков в 5 утра. Так появилось в 2002 г. «Плачущее небо под ногами», как бы иллюстрация песни Шевчука. А дальше пошло – трудолюбия и упрямства Овчинникову не занимать.

А талант? Определенно наличествует, но пока же хочется сказать вот что. Люди, знающие толк в искусствах, увидят гораздо больше, чем простые смертные: не только копию автопортрета Серебряковой, причесывающуюся за окном, девочку, похожую на девочку на шаре Пикассо, фотореализм в стиле Файбисовича, может быть, влияние Татьяны Нестеренко, может быть, Шагала, Пиросманишвили. Но все в целом это боровский Овчинников и Боровск Овчинникова. Никого другого. И если уж разыскивать влияние, то следовало бы начинать от фрескового небесного света, отраженного в земном пейзаже, от икон и парсун с их поясняющими надписями. В этом-то как раз суть росписей Овчинникова.

Свет и небо. По большому счету, в этих рамках надо рассматривать все творчество В.А. Овчинникова. Потому, сказав об иконах и парсунах, надо отметить также у него нечто от современных лазерных картин на стенах ночных городов. Особенно это чувствуется в росписях с фотографиях столетней давности или в росписях как бы с фотографии («Братья Полежаевы с женами», «Основатели текстильной мануфактуры», «Циолковский», «Чаепитие», «Пожарная дружина на параде в 1911 г.» и др.). Создается эффект сильной достоверности. Столь же достоверны пейзажи, например, на первой из его росписей «Плачущее небо под ногами» с изображением Благовещенского собора
XVII–XIX веков, который находится совсем рядом с росписью.

По ее поводу в городе возник анекдот о не совсем трезвом водителе, который въехал в стену с такой росписью. Этот сюжет, кстати, послужил главному архитектору города обоснованием для запрета Овчинникову рисовать дальше. Если возник миф, то дело, значит, верно и Овчинников въехал, хочешь – не хочешь, в художественную жизнь России.

Принцип той же достоверности перенесен на явные воображаемые сюжеты. Такова огромная роспись «Хлебное поле» на здании пекарни, где посреди поля и теряющейся в нем дороги изображена церковь с чертами церкви в с. Красном.

Дороги или тропы – излюбленные мотивы в творчестве Овчинникова. Сам он в жизни много по ним поколесил на автомобиле, мотоцикле, велосипеде, походил на лыжах и пешком. Этому способствовала профессия – строитель. Но нам идти от натуральностей его жизни еще мало. Дорога ведь это тоже свет, луч света, влекущий к горизонту, а, в конце концов, к небу. Его другой любимый сюжет – распахнутые двери – начало дороги и окна, источающие и воспринимающие свет. В один из недавних приездов в Боровск я нашел Овчинникова, расписывающим стены магазина стройматериалов. На одном панно дорога, бывший Екатерининский тракт. На другом – тройка коней, управляемая красивой женщиной, летящая в небе над Боровском.

Философская мысль о свете положена художником в основу серии росписей «Окна в мир». Идея вечная. Но как мотивация росписей родилась, очевидно, у Эльвиры Частиковой. Там, где изображен их домик со светящимися в ночи окнами, приведено Цветаевское:

Вот опять окно,
Где опять не спят.
Может, пьют вино.
Может, так сидят.

Эльвира Николаевна жаловалась мне, что в Боровске рано ложатся спать, и в темноте не видно светящихся окон, кроме бодрствующего молодежного общежития.

Она сделана на листах, кажется, железа, составляющих забор вдоль владения одного интересного человека. Это профессор-энтомолог П.А. Пантелеев, большой почитатель природы. Отсюда деревья, листья, гусеница, бабочки, рыбы, рак и даже муха на ветровом стекле автомобиля, уезжающая неизвестно куда. Тоске мухи по неизвестному посвящено стихотворение Эльвиры Частиковой. Их тут много. Мне нравится такое:

Я из дома ушла, перламутровых стен мне не жаль.
Не зови меня, рак! Не ищи беспокойно, кефаль!
Обрывается след мой, заметьте: я больше не здесь.
Но поверьте – я есть, как иной, параллельный, мир есть…

Всё из света
Хорошо, перейдя мост, медленно подниматься в горку вдоль философского забора, размышляя о профессоре, художнике, его подруге. И еще о том, чему учат нас насекомые и прочие живые существа мира. «Уезжающая муха» – это же о человеке в каком-то переходном состоянии. В становлении, значит. В нетождестве самому себе, где недостающая часть неведома еще тебе, но встреча с ней ожидаема.

А какие обоснования сей надежде? Только свет и ничего более.

И недаром в «Голубиной книге» говорится, что «Белый свет» произошел от лица Божия25. Когда по Руси ходили офени, опасное было дело, они узнавали своих по приветствию: «Со светом ходишь?», «Со светом хожу!». Среди них было много староверов. В этом есть убежденность в обозримости мира и места в нем надежде. Аристотель учил, что поскольку пространство изгибается, то за пределы неба невозможно выйти. Значит, везде свет и надежда.

Свет ночного неба был для древних греков наивысшим таинством. На Элевсинских мистериях участники-мисты созерцали звезды, наблюдали странные световые эффекты, получали знания о каких-то таинствах. Личностным образом они переживали космогенез. В конце церемоний участникам показывали колос как суть бытия, где в единении пребывают космос и человек. Православная литургия с евхаристией тоже об этом.

Колос у древних греков выступал в роли мирового древа, вертикальной оси мира. А у боровчан – огурец. Об их хозяйственно-культурном огородническом укладе речь шла выше. Как уж Овчинников догадался, что мировое космическое древо здесь огурец, неизвестно. Но его вы увидите на здании сразу за углом, идя от собора – метрового размера в руках у дедули. У ног оного лукошко, полное репчатого луку. В проеме сарая мощная тётка, а в стороне плодовое дерево, очевидно, с запретными плодами. Для верности надпись «Во молодец наш огурец!».

Растительность – порождение света, ее много на росписях Овчинникова. Да и в доме его целый ботанический сад за огромным окном. Архетипический он человек!

Миф, утопия или что еще?
В одном из интервью свое дело Овчинников назвал «рискованным» – «вдруг чего не то нарисуешь – позор на весь город, заклюют»26. Боялся актов вандализма. Но не случилось, кроме двух росписей, вызывавших особое неудовольствие нового начальства. Кстати, росписи на магазине стройматериалов ему были заказаны. С гостиницей тоже вышло хорошо. Там на картине он написал, что в этой гостинице останавливался Козьма Прутков. Директор эту «информацию» вывесил на сайте, и заметно увеличилась обитаемость номеров. Теперь порешили сообщить, что там имела место свадьба Козьмы, и сделать соответствующую картину.

Так что же рисует Овчинников? Вымысел? Тут надо разобраться.

Оставив в сторону шутку с Козьмой Прутковым, мы не можем отказать художнику в праве на вымысел. В его картине, изображающей перспективу улицы Успенской (ныне Ленина), видна снесенная церквушка – здесь вымысел служит реставрации городской среды.

Хорошо, а вот девочка с хлебом и баранками, идущая, балансируя, по реальной, выкрашенной желтой краской газовой трубе? Повлиял ли здесь Пикассо со своей девочкой на шаре, я не знаю. Но не это важно. А важно, что девочка в обоих случаях удерживает то равновесие, которое в качестве середины анализировал Аристотель (это единство всеобщего и единичного), а А.Ф. Лосев середину и равновесие предлагал рассматривать как душу27. Нормальное психическое состояние в любых обществах рассматривается как равновесие. Выражение «душа не на месте» существует не только в русском языке. У балкарцев и карачаевцев на Кавказе образом души считается чаша, полная спокойной воды. С душой связаны всегда представления о подлинности и самоценности человеческой жизни. Душа – состояние непреднамеренности («душа не лежит» в противном случае) и естественности («от души» делаю или говорю). Парадоксально, но эти качества люди должны создавать и за них бороться, идя даже на риск («душу отдам»).

Состояние душевного равновесия призвана охранять художественность. Это функция художественности – антропологическая аксиома анимизма. Человек как вид вступил на историческую арену планеты, обладая чувством художника. Его древние каменные орудия – произведения искусства. Росписи в палеолитических (древний каменный век) – шедевры. Чувство прекрасного и вера в душу и Духа составляют кардинальное отличие людей от животных. Для достижения этих двух полюсов человечество прилагало неимоверные усилия и так делает по сию пору.

Эстетическое отношение человека к среде – это тоже антропологическая аксиома, выступающая в человеке в виде энергии, духовной силы28. Эта сила преобразует природу. В палеолитических пещерах человек рисовал зверя, используя в изображении выпуклости и трещины скалы. Мы ставим букет в вазу, достигая новой художественности. А Овчинников нарисовал девочку, идущей по реальной газовой трубе (здесь это как бы часть
природы).

Художественная энергия тотальна. Австралийский абориген разрисовывает всю поверхность доступного ему материала. Это свойство отсутствия рамок сохранила японская эстетика. Иногда нечто подобное видно в росписях Овчинникова на стенах домов – граница изображения просто конец стены. В этом есть риск тотальности, риск мифа и утопии. Но Овчинников – художник, ибо он нормирует выход своего внутреннего содержания во внешнее художественное пространство.

Итак, обратясь к одному из жителей Боровска, человеку все-таки рисковому, а, следовательно, благородному, мы выяснили суть уместного художественного отношения к среде. Оно антропологически направлено на равновесие человеческой души, нашего витального принципа. Достигается равновесие эстетической визуальностью – мощнейшим средством в таком охранительном отношении. Поэтому так притягателен и необходим нам Боровск своим визуальным сосредоточением национального ландшафта. Талант народа выразил его здесь, используя «выпуклости и трещины» среднерусского географического ландшафта.

Визуальный ландшафт – наше национальное мышление
Вот что еще существенно для статуса национального ландшафта России. В нашем сознании всегда присутствует архетип слова как начала: «В начале было слово...». После слова в человеческой речи всегда идет пауза, молчание. Роль этой паузы выполняет национальный ландшафт, который немотствует. Напряженное языковое мышление пытается проникнуть в это молчание, пытается понять паузу. Это очень характерно для всякого развитого языка. Возможности языка растут вместе с осознанием национального ландшафта. Это было и у нас, и в Европе у романтиков. Очень выражено в философском мышлении М. Хайдеггера.

Русскому менталитету особенно свойственно восприятие ландшафта как языковой паузы. Несомненно, что этому способствовали глубокие традиции исихазма. Исихасты («безмолвники», «молчальники») появились практически с началом монашества в IV–V вв.29. Афон в Греции сыграл особую роль в развитии этого направления. Теоретические обоснования достигли высот к XIV веку и прежде всего в творчестве Григория Паламы. Исихасты находили божественную энергию во внутреннем видении и озарении. Свет в исихазме играл роль основного философского понятия. В традиции исихазма на Руси родилось старчество. К последнему принадлежали Сергий Радонежский (ок. 1314–1392), Нил Сорский (1433–1508) и Серафим Саровский (1759–1833). Без этих святых личностей нельзя представить историю России. Упоминавшиеся световые пароли офений – наследие исихазма, кстати, как и телесная культура, включая борцовские практики. Конечно, офени, широко уже известные в начале XIX в. и связанные со староверами, пользовались более ранними источниками исихазма, чем перевод на русский в 1793 г. Паисием Величковским исихастского сборника «Добротолюбие». Да и «Божий свет» Голубиной книги – это состояние, получаемое вместе с молитвенным единением тела и души у классика исихазма Григория Паламы.

Таким образом, русское воззрение на национальный ландшафт как на «Божий свет», «белый свет» выросло на почве исихазма. Единение души и тела здесь расширено до ландшафта. Он наполнился светом, стал визуальным. Стал молчаливой паузой в человеческом слове о нашем существовании.

Текст Я.В. Чеснов канд. ист. наук, ведущ. научн. сотр. Института философии РАН, ст. научн. сотр. Гос. института искусствознания, Москва



25 Стихи духовные. М., 1991. С. 27.
26 Соколов-Митрич Д. Стенописец // Медведь. 2005. ноябрь. С. 48.
27 Бибихин В. В. Указ. соч. С. 43, 131.
28 Пастернак Б. Воздушные пути. М.: Сов. писатель, 1982. С. 290.
29 Хоружий С. С. Исихазм.// Новая философская энциклопедия. iph.ras.ru/elib/1293.html

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.